Показаны сообщения с ярлыком ПЛУТОН-ХАРОН. Показать все сообщения
Показаны сообщения с ярлыком ПЛУТОН-ХАРОН. Показать все сообщения

7.6.19

(134340) ПЛУТОН-ХАРОН





Мифологемы Плутона и Харона читать ЗДЕСЬ и ЗДЕСЬ


Астрономическая справка и история открытия:


Впервые предположение о существовании крупной девятой планеты или «планеты Х», которая помимо Нептуна также может влиять на движение Урана, было выдвинуто в 1848 году американским астрономом Бенджамином Пирсом. Утомительные поиски неизвестной планеты начал в конце 19 века астроном Персиваль Лоуэлл (1855-1916) фотографируя небо на 5-дюймовом телескопе. Для этого он фотографировал один и тот же участок неба с периодом в несколько суток, и сравнивал полученные снимки, накладывая их друг на друга. Изматывающие поиски в последние годы жизни сильно ослабили здоровье астронома, он умер в 1916 году.
В 1919 году коллега Лоуэлла из Гарвардской обсерватории Генри Пикеринг повторил вычисления Ловелла, использовав данные траекторий сразу двух планет – Урана и Нептуна. Он как и Лоуэлл указал на созвездие Близнецов как на место, где нужно искать девятую планету. По просьбе Пикеринга астроном Мильтон Хьюмасон из обсерватории Маунт Вилсон начал фотографировать это созвездие. Хьюмасон действительно сфотографировал «планету Х» на двух своих пластинках, но и ему не повезло, и он ее не заметил. На одной изображение планеты было испорчено дефектом на пластинке, а на другой изображение яркой соседней звезды закрывало его. Спустя некоторое время Хьюмасон сдался и отказался от поисков.
После этого интерес астрономов к поискам девятой планеты стал падать.
Поиски возобновились только в 1929 году. Активное участие в работе принимал молодой сотрудник обсерватории Клайд Вильям Томбо (1906-1997). Съемка звездного неба, начавшись с созвездия Водолея, месяц за месяцем продвигалась через созвездия Рыб, Овна и Тельца, и достигла Близнецов в начале 1930 года. В ходе съемки Томбо просмотрел миллионы (!) звезд в бланк-компаратор. Более 100 тысяч предполагаемых изображений планеты оказались на самом деле фотографическими дефектами, и каждый такой «брак» приходилось перепроверять еще и еще и еще... Наконец, на снимках окрестности звезды дельта Близнецов, сделанных 21, 23, 29 января 1930 года Томбо обнаружил медленно перемещающийся «звездоподобный» объект. Последующие наблюдения подтвердили, что это не комета или астероид. 13 марта директор Лоуэлловской обсерватории В. М. Слайфер объявил об открытии новой планеты. Эта новость тут же облетела по радио весь мир.
22 июня 1978 года у Плутона был обнаружен спутник. Ему дали имя Харон. Достигая в диаметре половины Плутона, Харон является крупнейшим по отношению к своей планете спутником в Солнечной системе. Плутон и Харон – это яркий пример взаимного приливного захвата : Харон всегда обращен к Плутону одной и той же стороной, поскольку он обращается вокруг своей оси за то же время, которое ему требуется, чтобы обернуться по орбите вокруг своего партнера. В результате два этих тела вращаются друг вокруг друга , словно соединенные тросом в двух противостоящих друг другу точках их поверхности.

Центр масс системы «Плутон-Харон» находится вне Плутона и это совершенно нетипичная ситуация для планет Солнечной Системы – лишь двойные системы астероидов могут иметь барицентры (центры тяжести) вне самих объектов – оба тела вращаются вокруг точки в пространстве, находящейся между ними. Согласно такому определению, Плутон и Харон являются двойной карликовой планетой. Более того, расстояние между Плутоном и Хароном всего около 19 570 километров (для сравнения – среднее расстояние между Землёй и Луной ~ 384 400 километров).
Орбита и её наклон у системы Плутон-Харон – особенные. Орбита Плутона сильно отличается от орбит больших планет Солнечной системы: у неё намного больший эксцентриситет (0,248) и наклон к плоскости эклиптики (17,14°). Направление вращения вокруг своей оси у Плутона, как и у Венеры с Ураном, обратное, то есть противоположное направлению обращения планет вокруг Солнца.


Обращение Плутона и больших планет: вид с северной стороны эклиптики


То же, вид из плоскости эклиптики

У системы Плутон-Харон значительный орбитальный период, равный почти 248 лет.
Сразу после открытия Плутона его тусклость и отсутствие у него различимого планетного диска вызвали сомнения в том, что он является лоуэлловской «Планетой X». Всю середину XX века оценка массы Плутона постоянно пересматривалась в сторону уменьшения.
Начиная с 1992 года, когда в непосредственной близости к орбите системы Плутон-Харон стали обнаруживать себя другие крупные объекты (пояс Койпера), статус Плутона как планеты стал подвергался сомнениям. В итоге 24 августа 2006 года Плутон перенесли в разряд карликовых планет.


(134340) Плутон-Харон в точке перигелия на 1989 год. Снимок системы Плутон-Харон и двух из трех спутников сделанный аппаратом "Новые Горизонты" в 2014 году 

Снимки Плутона и Харона сделанные аппаратом "Новые Горизонты" в 2015 году

У системы Плутон-Харон были обнаружены 4 небольших спутника : Гидра и Никта (в 2005 г.), Кербер (2011) и Стикс (2012). Вероятно, спутниковая система Плутона образовалась при касательном столкновении с ним другого тела сравнимой массы на низкой скорости. Харон мог сформироваться из остатка этого тела (возможно даже, что оно осталось малоповрежденным) или — как и другие спутники — из выбросов от удара. Сначала его расстояние от Плутона было значительно меньшим, а эксцентриситет орбиты — бо́льшим. Постепенно приливное взаимодействие с Плутоном вывело Харон на современную орбиту и изменило скорости вращения обоих тел так, что они стали повернуты друг к другу одной стороной и образовали бинарный объект.


Афелий / перигелий :

21/ 7/1618
29/ 8/1741
6/ 6/1866
4/ 9/1989


(134340) ПЛУТОН был обнаружен в созвездии Близнецы. Пр. восхождение – 7ч. 16мин. Склонение – 22’3.


Астрономическим символом Плутона является монограмма из букв P и L , которые также являются инициалами имени П. Лоуэлла. 





ХАРОН



Что происходит с человеком после смерти? Становится ли он тленом, или продолжает свое существование в иной, нематериальной ипостаси? Эти вопросы волновали человечество на протяжении всего времени развития культуры. Неслучайно в мировой мифологии одна из самых распространенных тем – тема загробной жизни.

В представлениях древних мир мертвых отделялся от мира живых, обычно располагаясь под землей. Рубежами между ними, как правило, были водные преграды (потоки рек, моря), горы, жилища медиальных мифологических персонажей (изба бабы-яги).
Путь в загробный мир считался сложным, труднопреодолимым. По этой причине, в содержании многих поверий появлялись образы проводников, помогающих странствующей душе преодолеть преграды и достигнуть пределов царства мертвых. Как правило, такими поводырями становились животные (наиболее распространенные – собака и конь).

Сюжеты этой тематики были широко распространены в античных мифах. Древние греки считали, что после смерти люди принимают облик теней и попадают в царство бога Аида. Там их ожидает Минос, сын Зевса и Европы, направляющий грешников в Тартар на вечные мучения, а героев, философов, художников и поэтов в область Элизиума, место вечного покоя и блаженства.

Проводником теней, перевозивших их к пределам Аида по реке Ахеронт (по другим версиям – Стикс) был Харон, сын Эреба и Ночи. Согласно представлениям греков, лодочник пускал в свой челнок лишь погребенных, беря в плату за переправу монету, которую тень держала в зубах. Впервые имя Xарона упоминается в одной из поэм эпического цикла Продика из Фокеи «Миниаде»; позже образ обретает широкую популярность в античной драме и поэзии, к нему обращаются Аристофан в комедии «Лягушки», Еврипид в драме «Алкестида», Лукиан в одноименном сочинении «Харон».

Классический образ Харона представлен в шестой песне «Энеиды» Вергилия. Античный поэт, опираясь на традиции мифов, изображает перевозчика человеческих душ страшным стариком:

«Воды подземных рек стережет перевозчик ужасный –
Мрачный и грязный Харон. Клочковатой седой бородою
Все лицо обросло — лишь глаза горят неподвижно,
Плащ на плечах завязан узлом и висит безобразно.
Гонит он лодку шестом и правит сам парусами,
Мертвых на утлом челне через темный поток перевозит.
Бог уже стар, но хранит он и в старости бодрую силу» .


Упоминание о мрачном лодочнике использует Овидий в десятой книге «Метаморфоз», повествуя об Орфее, спустившемся за своей умершей женой в царство Аида (строфы 70-75).

В XIV веке Данте Алигьери в «Божественной комедии» рисует образ Харона в третьей песне части «Ад», отталкиваясь от традиции Вергилия.


Стельник Е. В. «К РЕКОНСТРУКЦИИ ВИЗАНТИЙСКИХ ПРЕДСТАВЛЕНИЙ О СМЕРТИ. ПРОЗВИЩЕ ХАРОН В КОНТЕКСТЕ ФОЛЬКЛОРНОЙ ТАНАТОЛОГИИ» .

В современной историографии считается достоверно установленным, что византийские народные ментальные представления о смерти не всегда определяются «старыми» языческими категориями и образами . Кажется, что традиционность византийского сознания и культуры должна, наоборот, оспаривать этот постулат. Действительно, византийские авторы охотно используют античные риторические топосы, среди которых и языческий Харон, переправляющий на своей лодке души по рекам Аида. В этом смысле «Библиотека» патриарха Фотия , словарь Суда или Никита Хониат длят античную книжную мудрость, но продлевают «жизнь» и языческому образу Харона-паромщика. Проблема заключается в том, что этот классический античный образ Харона остается в «высокой» византийской литературе лишь риторическим штампом, а в повседневной, простой и незамысловатой жизни необразованного и поэтому далекого от литературных изысков народа присутствует совсем другой Харон, имеющий с Хароном-паромщиком общее одно только имя. Насколько этот «низовой» фольклорный Харон является языческим образом ?

Далее, стоит обратить внимание на античные языческие представления о Хароне как фундаменте представлений византийских, - и здесь мы видим сложную, двойственную картину. Недаром Де Рюи пишет о страшной путанице, связанной с этим образом смерти. Перед нами предстают две разные античные генеалогии Харона, множество этимологий, а если добавить сюда еще и этрусского бога смерти Хару, то, казалось бы, ясная картина античных представлений рассыпается. Что уж тут говорить о еще более сложных (многослойных и синтетических) византийских верованиях, в которых нашлось место и Харону!

Но не может ли сам этот ментальный хаос стать определенным ключом к пониманию образа Харона? Можно уверенно говорить, что уже в античное время параллельно существуют несколько вариантов представлений об этом образе смерти, когда за классическим, включенным в языческий пантеон, Хароном- паромщиком стоит темный, архаичный Харон- убийца, страшный хтонический бог смерти. Такая двойственность переходит в византийские реалии, где «высокая» литература использует языческого Харона, а на народном уровне оказываются вытесненными своего рода культурной «цензурой», как языческой, так и христианской, архаичные фольклорные представления. Не попав в литературу, фольклорный Харон остался в живой простонародной речи и дошел до нас лишь в той степени, в какой нам она сама сейчас доступна. Поэтому такое большое значение приобретают прозвища, поговорки, присказки, басни и т. д. Эти «осколки» живой, яркой народной речи непосредственно выражают ментальные конструкции греков, как античных, так и византийских.
Прозвище, или кличка, безусловно, результат своеобразной работы массового сознания (или, наоборот, коллективного бессознательного). Подобно юмору, прозвище оказывается особым способом ассоциативного и метафорического переноса обобщенного или мифологического значения на конкретного человека. Иногда это смешно, но в нашем случае, с прозвищем Харон, не очень. То есть, если сказать иными словами, когда кого-то называют Хароном, его ему уподобляют, и если мы определим «за что» получают такое прозвище, то ясно сможем представить, какой смысл в народном античном, а потом и в византийском сознании имел и сам образ Харона. Такое прозвище есть не только неформальное отражение представлений о Хароне, но и выражение целой концепции смерти.

Первое прозвище, о котором можно говорить обоснованно, встречается во фрагментах сочинений Эсхила (525–456 гг. до н. э.). Один из таких фрагментов описывает знаменитый миф о гибели охотника Актеона, превращенного Артемидой в оленя и растерзанного своими же собаками в наказание за то, что он то ли увидел обнаженной Артемиду (и (или) хотел совершить над ней насилие), то ли слишком хвалился перед ней своим охотничьим искусством, то ли сватался к Семеле. Харон – прозвище одной из этих 50 собак. Такое «звериное» прозвище является исключительно архаичным и в нем отражаются реликтовые тотемные представления, наделяющие «собаку» хтоническими значениями и смыслами , которые в законченном виде выражены в образе Кербера – страшного трех - или пятидесятиглавого пса со змеиным хвостом, сторожащего вход в Аид. У Эсхила в этом фрагменте Харон и «собака» еще не отделены друг от друга ни образно, ни функционально, а даны архаично едино.

Харон в таком представлении обладает весьма «звериными» характеристиками и ведет себя словно «хищник», наделяя и саму смерть звериными чертами . Такой Харон может «искусать» ноги Демонакту , жестоко хватать своих жертв, и вообще, обладает диким , животным характером. Причем эта «дикость» Харона носит хтонический характер, ведь дикий – это эпитет самого Аида, дикого виновника смерти .

Важно заметить, что звериные черты Харона не исчезают во времени, а скорее являются базисом, на котором строятся более поздние концепции смерти. К примеру, тот самый «горящий взгляд» Харона, который принадлежит смерти в новогреческих песнях и который описывал Михаил Пселл , происходит из архаичного звериного мира. Перед нами предстает определенное, весьма симптоматичное смешение понятий – это уже «горящий взгляд» немесийского льва, то есть то последнее, что видит жертва перед своей неминуемой гибелью.

Как писал Евстафий Солунский, этот харонический взгляд льва объясняется его животным желанием сожрать свою добычу , этот взор выражает звериную дикую жадность . В этом смысле Харон может уже не представляться в виде собаки (или рыси – в новогреческих песнях), но звериные рудименты, вроде звериного горящего взора, он сохраняет.

Следующие прозвище Харон фиксирует Anthologia Graeca в застольном и шуточном четверостишье «К Алкею», в котором Филипп Македонский (382–336 г. до н. э.) назван «винным Хароном» , так как любил отравлять своих врагов, подмешивая в вино яд. И тем самым «быстро отправлял их в Аид» . Одноглазый Филипп действительно «настоящий» Харон, так как убивает, и поэтому является смертью. Важно, что Филипп не «переправляет» посредством отравленного вина в Аид, как это делает классический Харон-лодочник, а «отправляет» . Харон в лице Филиппа не является «перевозчиком» в загробный мир по рекам Аида, он убивает, то есть сам является агрессивной смертью, активно принимая на себя ее функции. Такой Харон – бог смерти, которая представляется жестоким убийством или произволом. Нельзя упустить юмористический аспект представлений о Хароне. Называя Филиппа «Винным Хароном», его не просто обвиняли в убийствах, а скорее высмеивали.

Такой юмористический аспект особенно ярко выражается в прозвищах римских патрициев, о которых сообщает нам Плутарх в своих «Сравнительных жизнеописаниях». Плутарх описывает серьезные перестановки в правящем сословии Рима после смерти Цезаря и прихода к фактической власти Марка Антония, которому достался весь архив Юлия Цезаря и который, ссылаясь на эти записи как волю самого Цезаря, перестроил «под себя» все сенаторское сословие. Кого-то Антоний вернул из ссылки, кого-то выпустил из тюрьмы, а кто-то стал даже сенатором. Всех этих неожиданно взлетевших по социальной лестнице людей простонародная молва прозвала «друзьями Харона» , так как, оправдываясь, они всегда ссылались на записи убитого Цезаря. За эти «нечистые» методы патриции и получают свое сомнительное прозвище. Сомнительное, но и комичное.

Перед нами сразу два аспекта комичного. Во первых, carwn_tai – это еще название рабов, освобожденных по завещанию умершего хозяина , а во вторых, по замечанию Светония, в завещании были упомянуты и многие убийцы Цезаря . Тема «завещания» получает свое развитие также у Апулея (род. 130 г. н. э.). Апулей в своей Апологии называет своего обвинителя Сициния Эмилиана по его прозвищу – Хароном . Далее автор дает объяснение такому прозвищу. Во-первых, Эмилиан обладает отталкивающей наружностью, а во-вторых, и это главное, именно ему досталось все имущество умерших недавно скоропостижной смертью сразу нескольких родственников . И досталось, по мнению Апулея, абсолютно незаслуженно. Тема завещания и «имущества мертвых» представляет в таком прозвище целый комплекс «низовых» представлений о связи Харона-Смерти и богатства. Аид в таком контексте оказывается местом изобилия и богатства в его архаичном, страшном виде, так как принимал вместе с покойниками их имущество и монеты «за» переправу через Ахерусию. Это страшное богатство замечательно обыгрывается в прозвище Эмилиана, который стал богат после смерти родственников, то есть обогатился с помощью смерти, совсем как Харон. Так же римские патриции после убийства Цезаря, или рабы, получившие свободу после ухода на тот свет своего хозяина, получают выгоду от Смерти, которая весьма четко персонализируется в античном народном образе Харона.

Византийские прозвище Харон дошло до нас исключительно в исторических нарративах. Тот факт, что именно исторический жанр зафиксировал подобные прозвища, легко объясняется ориентацией исторических сочинений на подробности и особенности. Наши персонажи не являются главными действующими героями, они не совершают ничего значительного. Они упоминаются как бы, между прочим, без всякого значения. Сами по себе они в контексте темы неинтересны, интересны только их прозвища.

Первый из двух персонажей – это Константин по прозвищу Харон, упоминаемый историками Иоанном Скилицей, Львом Диаконом, Иоанном Зонарой. Константин – случайный участник событий осени 970 г., мятежа Варды Фоки, точнее его подавления. Сюжет разворачивается уже после того, как армия Фоки покинула своего предводителя и перешла к его врагу, стратилату Варде Склиру, а Фока с тремястами верными, «хорошо вооруженными» воинами пытался укрыться в крепости Тиранов. Склир, узнав о бегстве Фоки, попытался «с несколькими отборными всадниками» перехватить его. Начиналась погоня. Среди преследовавших Фоку смелых (даже дерзких ) и благородных всадников оказался и Константин, прозванный Хароном. Фока был в весьма сложной ситуации, преследователи наседали, а он еще и отставал, оказываясь в арьергарде отступающих (бегущих?) войск. Этим и попытался воспользоваться Константин Харон, решивший (по собственному желанию ) напасть на Фоку в одиночку и убить его. Константин Харон – человек безродный и уже поэтому немужественный , не принадлежащий к аристократическому сословию, благородному и мужественному по определению, нарушил неписаные правила достоинства и чести, кинувшись на достойного уважения Фоку, желая его бессмысленно убить.

Константин ведет себя словно дикое животное , не умея обуздать свою страсть, жажду крови или желание получить за это убийство награду. Его «смелость» явно выходит за рамки разумного, она просто оскорбительна не только для Фоки, но и для всех благородных. Константин – жесток и низок и обозван Хароном, его прозвище носит явно негативный оттенок и подчеркивает основную черту характера – его энергичную, уже известную нам по собачьему прозвищу у Эсхила, звериную жестокость, ставшую для своего обладателя обычной и естественной. Что и получило свое отражение в прозвище. Важно, что мотивы звериной жестокости легко могут пересекаться с традиционными моделями поведения на войне. Доблестный воин, словно хищник, атакует свою жертву, поэтому Менелай или Ахилл у Гомера подобны львам, пожирающим пасущихся животных – троянцев . В этом смысле и Константин ведет себя как настоящий Харон, потому что он воин, хищник и в конечном счете – смерть . Но судьба действительно удивительна и непредсказуема. Константин все ближе приближался к Фоке, по мнению Льва Диакона, не обращая на слова Варды, стремящегося его образумить, никакого внимания, но отвлекся, и Фока, успев достать свою палицу , нанес сильнейший удар по голове Константина, раздробив его голову вместе со шлемом. Тот упал замертво. Видимо, он все же слушал Фоку. На этом наш сюжет заканчивается.

Второе упоминание прозвища Харон несколько иное, и перед нами уже не простой воин, а человек, имеющий положение и общественный вес. Никифор Вриений (1062–1140 гг.) в своем «Историческом материале» упоминает Алексея Харона, на дочери которого женился в свое время Иоанн Комнин . Об этом же императорском чиновнике в Италии пишет и Анна Комнина в «Алексиаде», восхваляя его замечательную и удивительную дочь Анну, ведущую свой род от Адриана Далассина и Алексея Харона . Об Алексее Хароне известно немного. Уверенно можно утверждать лишь то, что он женился на дочери Адриана Далассина в 1030 г. и вскоре стал ответственным за все дела в Италии, став капитаном, или герцогом – на западный манер. Сомнительно, что Харон – это фамилия . По мнению того же Никифора Вриения, это прозвище тот получил за свое мужество, воинскую доблесть, силу и смелость. Так как «назван Хароном оттого, что на кого бы из противников ни нападал (встречаясь с ним лицом к лицу ), убивал его насмерть». На этом откровенном замечании источники теряют интерес к Алексею, но нам этого вполне достаточно.

Описав, вслед за античными, византийских носителей прозвища Харон, можно попытаться выделить общее, то, что уже относится не к конкретным людям, а к представлениям о смерти, заключенным в архаичном фольклорном образе Харона. Представляется, что перед нами достаточно полно предстает латентный комплекс верований о смерти, берущих свое начало в античной архаике и окончательно выражающийся в византийском Средневековье. Харон-воин или более архаичный Харон-охотник является целой концепцией смерти, где военные (или охотничьи) атрибуты образа являются его внутренней характеристикой. Важно еще раз заметить, что в исторические сочинения Льва Диакона, Скилицы, Никифора Вриения и Анны Комниной эти представления «случайно» проникают из бытовых, простонародных ментальных конструкций. Неслучайно созданный в X в. византийский народный эпос «Дигенис Акрит» представляет Харона именно как страшного воина, несущего смерть . В это же время, по-видимому, возникает целый «харонический» цикл богатырских народных песен, центральным моментом которых является сюжет вооруженной борьбы со Смертью. В этом смысле народные представления о смерти, вульгарные и бытовые, не совсем приличные для образованной публики, образуют своего рода ментальный фон. Исключительно интересно, что сам жанр византийской исторической литературы игнорирует эти «темные» народные концепции, ориентируясь скорее на «высокую» античную мысль, но они все равно проникают как бы с «черного хода», через рассматриваемые нами прозвища.

Несколько ключевых элементов этой весьма устойчивой «простонародной» фольклорной концепции таковы :

Во-первых, смерть в образе Харона- воина/охотника – это всегда «убийство». В традиционных греческих представлениях о смерти никто «сам собой» не умирает. Не существует представления о «естественной смерти», главенствует идея умысла и коварства злых сил и зависти Харона (или Аида). Так, герой народного эпоса Дигенис Акрит умирает совершенно «преждевременно» в 30 лет , когда его душу забирает Харон. Во-вторых, момент смерти в традиционных греческих представлениях – момент решительной схватки, боевого поединка с Хароном. Самый яркий пример – архетипичный поединок Дигениса Акрита и Харона, который носит явный эпический характер, длится три дня и три ночи на медном или мраморном току. Дигенис близок к победе, но Харон все равно берет верх, утаскивая, схватив за волосы, поверженного героя в Аид .
Представляется, что идея борьбы со смертью носит универсальный мифологический характер, выражая собой сложный переход жизни в смерть и обратно. Борьба или игра со смертью – своего рода символический обмен, целью которого является умиротворение хтонических сил.

Можно в этом контексте вспомнить игры, описанные Гомером, организованные на похоронах Патрокла , или гладиаторские бои, популярные во всем античном мире, которые являются частью «большого» погребального обряда. Перечисленные выше элементы фольклорной концепции Харона носят явный рудиментальный характер. Уже VII–V вв. до н. э. языческие религиозные концепции сделали значительный шаг вперед. Олимпийские боги, абстрактные понятия, причинно- следственные связи, определенная рационализация и систематизация должны были потеснить архаичного хтонического Харона или, в крайнем случае, заменить его окончательно «новым» Хароном, снарядив его веслом и посадив в лодку, включив его тем самым в систему иерархических божественных взаимосвязей и топографии загробного мира и мира вообще. Но рассмотрение прозвища Харон как отражения повседневной, не регламентированной живой разговорной речи, за которой стоит, естественно, особый способ мышления и целое мировоззрение, позволяет сделать вывод, что «реликтовый» Харон не исчез (как Эмпуса или Аластор и многие прочие хтонические образы), а сохранился в фольклорных представлениях. Более того, эти представления об архаичном Хароне оказываются параллельными классическим представлениям о Хароне-лодочнике, как их фиксирует «высокая» античная и византийская литература.

Для византийских реалий эта параллельность даже удваивается, так как фольклорные концепции смерти не пересекаются не только с языческими, но теперь и с официальными христианскими концепциями смерти. Эти фольклорные представления, естественно, более архаичны и поэтому примитивны, но и более близки «темному» и необразованному народу, которому сначала достаточно сложно уловить смысл разделения «труда» между Танатом, Гермесом, Хароном и Кербером или усвоить сложную гидрографию Аида , а потом уже в византийское время освоить идею Страшного суда или понять, наконец, что смерть не приносит зла , но определяется Божьим Промыслом . Очевидно, что подобные фоновые, не отрефлексированные представления далеки от жестких канонов письменной речи и поэтому игнорировались сразу, уже на стилистическом уровне образованными греческими, римскими, а потом и византийскими авторами. Игнорировались, но не исчезли, наоборот, простота и «естественность» обеспечила им долгую жизнь.


Если кто-то думает, что Харон это фигура исключительно из античной мифологии и языческой религии, то это заблуждение.

Перевозчик, осуществляющий доставку из земного мира в загробное царство душ умерших людей это один из наиболее древних мифологических архетипов.
Причём он присутствовал как в более древних, по отношению к античной Греции, цивилизациях, так и в последующих мифологиях, которые вряд ли могли испытать прямое влияние Эллады. Пожалуй, первой фигурой, которую можно считать исполняющей функцию посредника между миром мёртвых и царством живых, осуществляющего контроль за переходом границы между двумя этими сферами бытия, является шумерское божество Намтарру. В шумерской мифологии, сложившейся 5-6 тысяч лет назад, Намтарру был одним из богов, прислуживающих Эрешкигаль, богине царства мёртвых. Первоначально он просто командовал демонами, которые переносили души умерших. Однако в ряде мифов Намтарру уже превратился в перевозчика душ, иногда переводившего их на лодке, иногда проводившего по мосту.

Сразу два персонажа-перевозчика было в религии Древнего Египта, которая в гораздо большей степени была ориентирована на загробную жизнь, чем на земное существование. Считалось, что после смерти фараона он должен был отправиться в царство мёртвых на особой лодке, которой должен был править перевозчик, в функции которого было и испытать знание пассажиром необходимых магических формул. Чаще всего этот перевозчик не называется по имени, он обозначается как «смотрящий позади себя», и она выполняет те же функции не только по отношению к душе фараона, но и к душам других людей. Но встречаются упоминания, когда по отношению к фараону эту функцию на себя берёт сам бог Анубис, который является проводником в царстве мёртвых и в дальнейшем.

О том, что душе покинувшего земную жизнь человека необходим особый помощник, чтобы преодолеть грань между двумя мирами, прекрасно догадывались и позднейшие религиозные системы. В скандинавской мифологии этому моменту не уделяется большого внимания. Но в ряде легенд о деяниях богов есть указания на то, что существует особый перевозчик на лодке, который и осуществляет связь между двумя мирами. Иногда, исключительных случаях, его функции берёт на себя кто-то из богов, однажды на эту работу «подрядился» сам Один.

*

Харон (др.-греч. Χάρων — «яркий») в греческой мифологии — перевозчик душ умерших через реку Стикс (по другой версии — через Ахерон) в Аид (подземное царство мертвых). Гефест, когда ковал меч Давна, закалял его в водах Стикса.

По Гесиоду, река Стикс составляла десятую часть всего потока, проникавшего через мрак в подземное царство, где в Стикс впадал Коцит; остальные девять частей потока окружали своими извивами землю и море. Поэты упоминают также Стигийские болота в Аиде. Стикс был одной из пяти рек (вместе с Летой , Ахероном , Коцитом и Флегетоном), протекающих в подземном царстве Аида. По одной из древних легенд известный герой Ахилл получил свою непобедимость благодаря тому, что его мать, богиня Фетида, окунула его в воды священного Стикса.В историческое время реку Стикс видели в потоке близ Нонакриса (в северной Аркадии), говорили, что этой водой был отравлен Александр Македонский

Стикс. Гравюра Гюстава Доре,1861


Ахерон. Пустынный и ужасный вид потока, протекающего между отвесными как стены скалами и часто теряющегося в тёмных безднах, в связи со страшной глубиной и вредными испарениями Ахерузийского озера был причиной как народного верования греков, что здесь находится вход в преисподнюю, так и того, что вблизи озера с древних времён находился оракул. Также и в некоторых других странах этим именем назывались озёра, вид которых порождал подобные представления, а именно в Аркадии и Кампании.

Кроме того, имя Ахерона носила река в подземном царстве, через которую Харон перевозил в челноке прибывшие тени умерших. У её ворот Геракл нашёл Кербера (Цербера).Из четырёх рек Ахерон соответствует воздуху и югу. Считалось, что в Ахерон впадают две реки подземного царства — Пирифлегетон (Флегетон) и Кокит / Кокитос (Коцит).

Также это речной бог, отец Аскалафа.

У греков и римлян слова «Ахерон» и «ахерузийский» употреблялись вообще для обозначения глубины и ужасов преисподней.

Согласно Данте река Ахерон опоясывает первый круг Ада и, следовательно, все остальные; вытекающие из неё ручьи к пятому кругу становятся багрово-чёрными и впадают в болото Стикса (Стигийское болото), в котором казнятся гневные и которое омывает стены города Дита, окаймляющие пропасть нижнего Ада. Ещё ниже он становится Флегетоном (греч. — «жгучий»), кольцеобразной рекой кипящей крови, в которую погружены насильники против ближнего. Потом, в виде кровавого ручья, продолжающего называться Флегетоном, он пересекает лес самоубийц и пустыню, где падает огненный дождь. Отсюда шумным водопадом он свергается вглубь, чтобы в центре земли превратиться в ледяное озеро Коцит (греч. — «плач»)

Грань миров как реку, зачастую — огненную (в частности, славянская Речка-Смородинка, греческие Стикс и Ахерон, Лета и т.п.). В связи с этим, ясно, что и создание, перемещающее души сквозь этот рубеж, часто воспринималось как образ лодочника-перевозчика, харон.

Река эта является Рекой забвений, и переходы сквозь нее означают не лишь переведение душ из мира живых в мир мёртвых, но и разрывы всех связей, памяти, привязанности к Надземному миру. Собственно потому то и называют её Рекой без возврата, так как не имеется более никаких аргументов для ее пересечения. Ясно, что функции Перевозчика, исполняющего эти разрывы связей, остро необходима в процессе развоплощений. Без его труда душа станет вновь и вновь приковываться к местам и людям, бесценным для нее, и, таким образом, обратится в утукку — странствующего мертвого.

Обнаруживаясь как проявление Великого Стража Порога, Перевозчик душ является необходимым участником драматичности смерти. Нужно заметить, что Перевозчик открывается, как односторонний двигатель ведь он лишь вывозит души в царство мертвых, но никогда в жизни (в исключении исключительных мифологических казусов) не может возвратить их назад.

Одними их первых, кто обнаружил нужду в этом персонаже, стали древние шумеры, у которых функции подобного провожатого исполнял Намтарру, являющийся послом царицы царства мертвых Эрешкигаль.

Собственно по его приказам демоны-Галлу забирали души в царство мертвых. Нужно заметить, что Намтарру считался сыном Энлиля и Эрешкигаль, что, значит, владел достаточно высоким положением в иерархии богов.

Египтяне тоже обширно применяли образы перевозчиков в повествованиях о посмертных странствованиях души. Данную функцию, посреди других, относить за счет Анубиса — Владыка Дуата, первой доли загробного мира. Интересен союз между собакоголовым Анубисом и Серым Волком — Проводником в потусторонний мир из преданий славян. Помимо этого, неспроста и Семаргл, Бог Открытых Врат, тоже изображались как образ Крылатого Пса. Образ Сторожевого Пса миров являлся одним из древнейших экспериментов столкновений с противоречивой натурой Порога. Пес нередко был проводником души, и его зачастую приносили в жертву у гробниц, чтобы он сопровождал почившего по дороге на тот свет. Данную функцию Стража греки позаимствовали у Цербера.

Этруски вначале роль Перевозчика душ отдали Турмасу (Гермес греков, сберегший эту функцию психопомпа — вожатого душ и в позднейшей мифологии), а потом — Хару (Харун), какого, наверное, и восприняли греки как Харона. Античная греческая мифология подразделила суждения о Психопомпе («проводник» душ, ответственный за оставление душами выявленного мира, значимость чего уже обсуждалась) и Перевозчике, выполняющем функции блюстителя — Привратника. Гермес Психопомп в античной мифологии сажал собственных подопечных в челн Харона. Любопытно, что Гермес-Психопомп зачастую представлялся как образ Кинокефал — собакоголовый.

Старец Харон (Χάρων — «яркий», в значении «Сверкающий глазами») он более популярное олицетворение Перевозчика душ в античной мифологии. В первый раз имя Xарона припоминается в одной из стихов эпического цикла - Миниаде.

Харон транспортирует почивших по воде подземной реки, принимая за это оплату в один обол (в погребальном обряде находится у покойника под языком). Данная традиция была широко распространена посреди греков не лишь в эллинский, но и в римский периоды истории Греции, сберегался в средние века и даже остается и поныне. Харон транспортирует лишь тех скончавшихся, чей прах приобрел покой в могиле.

Защищая воду реки Ахерона (или Стикса), он при помощи шеста осуществляет перевозку на челне фантома, причем одних он усаживает в челн, прочих, не обретших предания земле, гонит с берега. По сказанию, Xарон находился год закованным в цепях за то, что транспортировал сквозь Ахерон Геракла. В виде представителя подземного царства, Xарон позже начал слыть как демон смерти: в этом предназначении он перешагнул, с именем Charos и Charontas, к нынешним грекам, какие знакомят с ним то в виде черной птахи, опускающейся на собственную жертву, то в виде наездника, гонящего по воздуху гурьбу мертвых.

Мифология Севера, хоть и не ставит акцента на реке, охватывающей миры, однако, имеет сведения о ней. На мосту через данную реку (Гьёлль), в частности, Хермод повстречался с великанской Модгуд, которая пропустила его в Хель, и, вероятно, через данную реку Один (Харбард) отказался транспортировать Тора. Занимательно, что в конечном случае сам Великий Ас приобретает себе функцию Перевозчика, что еще раз говорит о его высоком статусе такой традиционно малоприметной фигуры. Помимо этого, сам факт, что Тор очутился на противолежащем берегу реки, свидетельствует о том, что, помимо Харбарда, имелся и иной лодочник, которому подобные перевозы имелись как дело обычное.

В средних веках идеи Перевоза душ нашла формирование и продолжение. Прокопий Кесарийский, историк Готской войны (VI в.), приводит повествование о том, как души скончавшихся уходят в море до острова Бриттия: «Вдоль побережья континента живут рыболовы, коммерсанты и земледельцы. Они являются подданными франков, но не уплачивают налогов, оттого что со стародавнего времени на них лежит нелегкий долг транспортировать души почивших. Перевозчики всякую ночь ожидают в своих шалашах условного стука и голоса невидимых созданий, призывающих их работать. Тогда люди незамедлительно поднимаются с ложа, активизируемые неизвестной силой, опускаются к берегу и находят там ладьи, но не свои, а посторонние, абсолютно склонные тронуться в путь и пустые. Перевозчики спускаются к челнам, берутся за весло и зрят, что от бремени невидимых несчетных седоков ладьи садятся сильно в воду, на ладонь от бортов. Спустя час они прибывают к противоположному берегу, и, тем не менее, на своих челноках им вряд ли получилось бы преодолеть данную дорогу и за целые сутки. Дойдя до острова, челны разгружаются и делаются настоль невесомыми, что одна лишь килевая часть его чуть задевает воду. Перевозчики никого не могут увидеть и на своём пути, и на берегах. Они лишь чуют голос, какой называет имена, звания и родство всякого из прибывших, а когда это женщина, то и имя её мужа».

Христианство проводит в разъяснение анализируемого обстоятельства разолицетворения фигуру Ангела Смерти, зачастую популярного под именем Азраила (древнееврейское «Бог в помощь»). У христиан ангела смерти порой именуют архангелом Гавриилом. Во всяком случае, признана нужда создания, способствующего преодолению порога между бытием и кончиной.

Следовательно, кроме Проводника, способствующего душе в проходе пути от бытия к концу, на данном пути нужен образ, делающий этот ход необратимым. Собственно данная функция Перевозчика душ и придает ему оттенок самого мрачного персонажа в процессе разолицетворения.

Классически, как правило изображался мрачным старцем в рубище. Он перевозит только тех умерших, чьи кости обрели покой в могиле. Только золотая ветвь, сорванная в роще Персефоны, открывает живому человеку путь в царство смерти. Ни при каких условиях обратно не перевозит. Харон одним веслом управляет своей лодкой, в которой перевозит тени умерших, тела которых на земле уже погребены; лишенных же погребения Харон безжалостно отталкивает, и тени эти осуждены вечно странствовать, не находя покоя (Вергилий).

Во многом, визуальное представление Харона формировалось поэтами. В средние века мрачный перевозчик Харон фигурирует на некоторых памятниках искусства. Микеланджело поместил Харона в своем знаменитом произведении «Страшный суд», изобразив Харона перевозящим грешников.


Фигура Харона располагается в нижней части фрески, символически обозначающей пределы ада. Следует обратить внимание на то, что художник толкует изображаемый сюжет с позиции христианских догматов, а потому лодочник в его творении, в отличие от античного образца, перевозит только души грешников, обреченных на мучение в адском пламени. Микеланджело запечатлевает лодочника, когда тот с ненавистью замахивается веслом, желая изгнать души грешников из своей ладьи, что вызывает в памяти строки «Божественной комедии» Данте:

«А бес Харон, сзывает стаю грешных,
Вращая взор, как уголья в золе,
И гонит их и бьет веслом неспешным» .


Как и Данте, итальянский живописец подчеркивает бесовскую сущность перевозчика, но одновременно усиливает экспрессию образа проводника душ, лишая его человеческого обличья. Харон Микеланджело ужасает схожестью с разъяренным зверем – пальцы мощных ног венчаются огромными цепкими когтями, круглые, как у животного, глаза полны ненависти, кривой рот напоминает кошачий оскал. Можно предположить, что кошачьи черты в лице лодочника неслучайны. В христианской традиции кот считался воплощением дьявольского начала, нечистой силы, олицетворял тьму и смерть, мир греха. Таким образом, подчеркивается близость преисподнии, мук, невыносимых терзаний, ожидающих грешников. Эта портретная деталь усиливает общее впечатление трагичности, свойственное произведению в целом.

В контексте полотна образ лодочника имеет важную идейно-эстетическую функцию. На фреске, отражающей христианскую тематику, фигура гневного существа из мира язычества подчеркивает эсхатологичность вершащегося выше акта, страшного события, когда «ангелов не отличить от святых, грешников от праведников, мужчин от женщин. Всех их увлекает один неумолимый поток движения, все они извиваются и корчатся от охватившего их страха и ужаса <…> будто перед тобой огромное вращающееся колесо фортуны, вовлекающее в свой стремительный бег все новые и новые человеческие жизни, ни одна из которых не может избегнуть фатума» . Это момент вселенского хаоса, когда в одном пространстве смешиваются жизнь и смерть, земля и небо, античное диониссийство и христианское целомудрие.

Усиливают драматичность произведения образы грешников, гонимых Хароном из ладьи. Их переплетенные тела, судорожные движения, искаженные отчаянием и ужасом лица дополняют картину конца света. Эти образы, как и фигура Харона, становятся символами кризисности Ренессансной культуры. Категории красоты и любви, свойственные эстетике Раннего и Высокого Возрождения, сменяются идеей дисгармоничности мироздания.

Как только тени умерших были перевезены через Ахеронт, на другом берегу встречал их пес Аида Кербер (Цербер), обладающий тремя головами. Лай Цербера так устрашал умерших, что отнимал у них даже всякую мысль о возможности возврата туда, откуда они прибыли.


Этимология имени


Имя Харон часто объясняется, как образованное от χάρων (харон), поэтической формы слова χαρωπός (харопос), что может быть переведено как «обладающий острым взглядом». Также на него ссылаются, как на обладающего свирепыми, сверкающими или лихорадочными глазами, или глазами голубовато-серого цвета. Слово также может быть эвфемизмом для смерти. Мигающие глаза могут означать гнев или вспыльчивость Харона, что часто упоминается в литературе, но этимология не определена полностью. Древний историк Диодор Сицилийский считал, что паромщик и его имя пришли из Египта.

В искусстве



Харон часто описывается в искусстве древних греков. Древние погребальные вазы из Аттики 5-го и 4-го веков до нашей эры часто украшались сценами, в которых мёртвые садились в лодку Харона. На более ранних вазах выглядит, как грубый неопрятный афинянин-моряк, одетый в красно-коричневое; правой рукой он держит шест паромщика, а левой принимает оплату за перевозку. Гермес иногда изображался рядом в своей роли психопомпа. На поздних вазах Харону придали более «добрые и утончённые» черты и манеру поведения.

В первом столетии до нашей эры уже упомянутый выше римский поэт Вергилий описал Харона в ходе спуска Энея в подземный мир (Энеида, Книга 6), после того, как сивилла из Кумы отправила героя за золотой ветвью, которая позволит ему вернуться в мир живых. Другие римские авторы также описывают Харона, среди них Сенека в своей трагедии Hercules Furens, где Харон описывается в строчках 762—777, как старый человек, одетый в грязное одеяние, с втянутыми щеками и неопрятной бородой, жестокий паромщик, управляющий своим судном с помощью длинного шеста. Когда паромщик останавливает Геркулеса, не давая ему прохода на тот берег, греческий герой силой доказывает своё право прохода, одолев Харона с помощью его же шеста.

Во втором столетии нашей эры в произведении Лукиана «Разговоры в царстве мёртвых» Харон появился, в основном в частях 4 и 10 («Гермес и Харон» и «Харон и Гермес»).

В XIV столетии Данте Алигьери описал Харона в своей знаменитой Божественной комедии, где Харон появился впервые в третьей Песне первой части комедии, Ада. Харон — первый мифический персонаж, которого персонаж Данте встречает в подземном мире. В разных местах Харон описывается, как тощий, слабый старик или как крылатый демон, носящий двойной молот, хотя на картине Микеланджело, на которую повлияло описание Харона Данте в третьей песни, он изображён с веслом, занесённым для удара, в случае, если кто отстанет («batte col remo qualunque s’adagia», Ад, песнь третья, строка 111). Ближе к нашему времени он часто изображается как живой скелет в рясе, более похожий на Жнеца.

Упоминался в поэме Продика из Фокеи «Миниада». Изображен на картине Полигнота в Дельфах, перевозчик через Ахеронт. Действующее лицо комедии Аристофана «Лягушки».


Подземная география


В большинстве случаев, включая описания у Павсиния и, позже, у Данте, Харон находится у реки Ахерон. Древнегреческие источники, такие, как Пиндар, Эсхил, Еврипид, Платон и Каллимах, также помещают в своих произведениях Харона на Ахероне. Римские поэты, включая Проперция, Публия и Стация, называют реку Стикс, возможно, следуя за описанием подземного мира у Вергилия в Энеиде, где он ассоциировался с обеими реками.

В классической живописи Харон - часто изображаемый персонаж.

Харон переплывает реку Стикс. Патинир. Прадо


Данте и Вергилий в ладье Харона. Дэлакруа. 1822. Лувр


Гюстав Доре. Ладья Харона. Иллюстрация к Божественной комедии Данте


Александр Дмитриевич Литовченко. Харон перевозит души через реку Стикс. 1861. Государственный Русский музей


«Остров мёртвых» (нем. Die Toteninsel).Арнольд Бёклин (1827—1901).


Лодка приближается к крошечному острову, скалы которого как бы образуют естественную стену для внутреннего пространства, поросшего тёмными кипарисами. Между водой и этим пространством каменные блоки образуют вход. На внутренней стороне скал видны прямоугольные проёмы.
В лодке двое: управляющий ею гребец и фигура, укутанная в белую материю. Перед фигурой стоит длинный прямоугольный ящик, который обычно интерпретируется как гроб. Гребца часто ассоциировали с Хароном, а водное пространство, которое пересекает лодка, с реками Стикс или Ахерон. Интересно, что в Южной Европе кипарисы ассоциируются со смертью и часто высаживаются на кладбищах.

Franz Nadorp, Переправа через Стикс


Креспи Джузеппе Мария, Эней, Сивилла и Харон, Музей истории искусств, Вена


Стэнхоуп, Харон и Психея. 1883



Из книги Гастона Башляра «Вода и грезы».


«Кельты пользовались разнообразными и необычными средствами для устранения человеческих останков. На одних территориях их сжигали, а из местных пород деревьев воздвигали погребальные костры; на других "тотенбаум" (Todtenbaum — дерево мертвеца), с дуплом, которое выдалбливали топором, служило своему владельцу фобом. Этот гроб закапывали в землю или же предавали речной волне, и она уносила его Бог знает куда! Наконец, в некоторых районах существовал обычай — и обычай чудовищный! — состоящий в выставлении тела, становящегося добычей прожорливых хищных птиц; местом же этого скорбного выставления была вершина, верхушка дерева, посаженного при рождении покойного, и дерево на сей раз, в виде исключения, после его смерти не рубили».

Сентин добавляет, не приводя достаточных доказательств и примеров: «Так что же мы видим в этих четырех столь явно отличающихся друг от друга средах, которым возвращали бренные останки человека: в воздухе, воде, земле и огне? Четыре вида похорон — с незапамятных времен, и даже в наши дни — распространенных в Индии, среди почитателей Брахмы, Будды или же Зороастра . Бомбейские гебры , как и дервиши, погружающие покойников в Ганг, кое-что в этом понимают». Наконец Сентин сообщает, что «около 1560 г. голландские рабочие, которые строили причал на Зейдер-Зее, обнаружили на большой глубине многочисленные стволы деревьев, чудесным образом сохранившиеся в результате окаменения. В каждом из этих стволов находился человек, от которого еще сохранялись тоже почти фоссилизировавшиеся останки. Рейн, этот германский Ганг , донес их сюда, деревья, "везущие" покойников».

С самого рождения каждого человека посвящали определенному растению, он имел личное дерево. И нужно было, чтобы после смерти его защищало то же, что и при жизни. Так, поместив труп в сердце растения, вернув его в древесное лоно произрастания, его предавали огню; а иногда — земле; порою же в листве, над лесами, в воздухе он дожидался распада, распада, которому помогали птицы Ночи, тысячи призраков Ветра. Или, наконец, более «интимная» смерть: он лежал, вытянувшись, в своем естественном гробу, в играющем двоякую роль растении, в пожирающем и живучем саркофаге, в Дереве — между двумя наростами — и его предавали воде и оставляли на волю волн.

Это отправление покойника по волнам добавляет всего одну дополнительную черту к беспредельным грезам о смерти. Оно соответствует лишь видимой картине и потому может ввести нас в заблуждение относительно глубины материального воображения, размышляющего о смерти так, словно смерть — тоже субстанция, некая жизнь в новой субстанции. Вода, субстанция жизни, для амбивалентной грезы является еще и субстанцией смерти.

Чтобы как следует истолковать «тотенбаум» дерево мертвеца, нужно вместе с К.Г. Юнгом вспомнить, что дерево — это, прежде всего, материнский символ; поскольку же вода — тоже материнский символ, в «тотенбауме» можно усмотреть странный образ «вставки» зародышей один в другой. Помещая мертвеца в лоно дерева, поручая дерево лону вод, как бы удваивают материнскую мощь, с двойной силой переживая упомянутый миф о захоронении, согласно которому, как говорит нам К.Г. Юнг, мы представляем, что «мертвец возвращается матери, чтобы родиться заново».

Смерть в водах — для таких грез — самая материнская из всех смертей. Желание же человека, говорит Юнг в другом месте, состоит в том, «чтобы темные воды смерти стали водами жизни, что-бы смерть и ее хладные объятия стали материнским лоном, по аналогии с тем, как море, поглотив солнце, вновь зачинает его в своих глубинах... Никогда Жизнь не могла поверить в Смерть!» (р. 209). Один вопрос терзает здесь меня: не была ли смерть первым Мореплавателем? Задолго до того, как сами живые доверились волнам, разве они не опускали фоб в море, разве не пускали его по течению? Для этой мифологической гипотезы гроб — не последняя лодка. Это первая лодка. Смерть же — не последнее путешествие. Это первое путешествие. Для некоторых глубоких грезовидцев оно и бывает первым подлинным путешествием. Очевидно, против такой концепции морского путешествия работают утилитарные объяснения. Первобытного человека всегда хотят видеть прирожденным изобретателем. Всегда хочется думать, что доисторический человек разумно решает проблему собственного выживания. В частности, особенно не задумываясь, считают, что полезность — идея универсальная и что она всегда воспринималась как несомненная и изначально данная очевидность. Ведь полезное знание есть уже знание рационализированное. А представить себе первобытные идеи как идеи полезные означает увлечься рационализацией тем более обманчивой, что в нынешнее время полезность включена в весьма полную, весьма гомогенную, весьма материальную — и весьма определенным образом закрытую — систему утилитаризма. Человек же, увы! далеко не столь уж разумен! Полезное он открывает с таким же трудом, как и истинное... Во всяком случае, если немножко погрезить над занимающей нас проблемой, то покажется, что польза мореходства вряд ли была достаточно убедительным мотивом, побудившим первобытного человека выдолбить лодку. Никакой полезностью невозможно обосновать гигантский риск вручения себя воле волн.

Чтобы не побояться мореплавания, нужно было чтобы что-то вызвало мощный интерес. А подлинно мощный интерес — это интерес химерический. Это «проценты», о которых грезят, а не те, которые подсчитывают. Это желание сказки. Морской герой — герой смерти. Первый матрос — первый из живых, который оказался таким же отважным, как и мертвый.

Итак, собираясь предать живых окончательной смерти, смерти, «не подлежащей обжалованию», их пускали по волнам. Г-жа Мари Делькур обнаружила — под рационалистическим камуфляжем традиционной культуры древности — мифический смысл, восходящий к поверьям о «порченых детях». Во многих случаях тщательно следят за тем, чтобы они не касались земли. Они могут осквернить ее, помешать ее плодородию и распространить свою «заразу». «[Их] по возможности скорее уносят на море или на реку». «Что же делать с беспомощным существом, которое не хотят убивать и не хотят допустить его соприкосновения с почвой, как не поместить его на воду, в челнок, обреченный пойти ко дну?» Что же касается нас, то мы бы предложили поднять на тон выше столь глубокое объяснение этого мифа, предложенное г-жой Мари Делькур. Мы бы тогда и рождение «порченого» ребенка истолковали как рождение существа, чуждого Земле с ее естественным плодородием; его тотчас же возвращают в свою стихию, к неминуемой смерти, на родину тотальной смерти, а это — бескрайнее море или ревущая река. Одна лишь вода может очистить землю от осквернения. И тут становится ясно, что когда детей, брошенных в море, выбрасывало волной на берег живыми, когда они спасались от смерти в воде, то с легкостью превращались в чудесные существа. Пройдя сквозь воды, они проходили и сквозь смерть. В таких случаях они могли создавать города, спасать народы, творить некий новый мир .

Смерть есть путешествие, а путешествие — смерть. «Уйти значит немножечко умереть». Умереть же означает поистине уйти, а уйти как следует, смело, окончательно нельзя иначе, как отправившись по течению, как вручив себя потоку большой реки. Все реки впадают в Реку мертвых. Только такая смерть встречается в сказках. Только такой уход бывает приключением. Если мертвец для бессознательного — это ушедший, то лишь один мореход смерти будет мертвецом, о котором можно грезить до бесконечности.

Кажется, что воспоминание о нем всегда помещено в будущее... Весьма от него отличается мертвый, обитающий в некрополе. Для последнего могила — это еще и жилище, к которому живые приходят с благоговением. Такой мертвый отсутствует не тотально. И чувствительные души хорошо это знают. «Нас семеро, — говорит маленькая девочка в одном стихотворении Вордсворта, — пятеро живых, а двое остальных всегда на кладбище; подле них, с ними можно шить или прясть».

С теми, кто умер в море, связано другое видение, особенная греза. Они оставляют в деревнях вдов, не похожих на других, вдов «с чистым челом», которым снится Океан Ночи. Но разве от восхищения героями морей умолкают жалобы? А за вполне определенными риторическими эффектами — в проклятиях Тристана Корбьера — разве не виден след настоящей грезы?

Так, прощание на берегу моря — одновременно и наиболее душераздирающее, и наиболее литературное из всех прощаний. Его поэтика черпает образы из старинного запаса грез и героизма. Они, несомненно, пробуждают в нас весьма горестные отзвуки. Ночная сторона нашей души отчетливо выражается в мифе о смерти, понимаемой как отплытие. Для грезовидца это отплытие и смерть непрерывно меняются местами. Для некоторых сновидцев вода — это какой-то необыкновеный порыв, приглашающий нас к несказанному путешествию. Это материализованное отплытие уносит нас прочь от земной материи. Сколько изумительного величия в следующих строках Бодлера! Их неожиданный образ исходит как бы из самого сердца нашей тайны: О mort, vieux capitaine, il est temps! levons l'ancre! Смерть! Старый капитан! В дорогу! Ставь ветрило!

Если кропотливо восстановить на первоначальном уровне все архетипы, накопленные в бессознательном вокруг образа похорон как отплытия, то можно будет лучше понять символы адских рек и все легенды о смерти как о переправе. Пусть рационализированные обычаи уже давно вверяют мертвых могиле или погребальному костру, бессознательное, отмеченное знаком воды, все равно грезит — по ту сторону могилы, по ту сторону костра — об отплытии. Пройдя сквозь землю, пройдя через огонь, душа окажется у кромки вод. Глубинное воображение, воображение материальное, хочет, чтобы вода сыграла свойственную ей роль в смерти; вода необходима ему, чтобы сохранять для смерти ее смысл путешествия.

Теперь становится понятным, почему в стольких бесконечных видениях все души, независимо от вида похорон, садятся в лодку Харона. Образ, задевающий только наше любопытство, если смотреть на него ясным зрением одного разума. И напротив, образ этот становится глубоко нам близким и привычным, если мы сумеем спросить о нем наши грезы.

Сколько же поэтов пережили во сне это отплытие в смерть: «Я видел путь твоего отплытия! Сон и смерть теперь недолго будут разделять нас... Слушайте! Призрачный поток смешивает свой дальний рев с шепотом бриза в лесах, полных музыки».

Если оживить сон Шелли, станет ясно, как путь отплытия мало-помалу превратился в призрачный поток. Впрочем, как связать стихотворение на похоронную тему с образами, столь далекими от нашей цивилизации, если не усилить их какими-нибудь архетипами бессознательного? Настойчивость поэтического и драматического интереса по отношению к этому образу, с рациональной точки зрения банальному и фальшивому, может служить нам для доказательства тезиса, согласно которому в культурных комплексах объединяются естественные грезы и воспринятые традиции.

В этой связи можно сформулировать понятие «Комплекс Харона».

Комплекс Харона не очень выразителен; в нынешнее время этот образ довольно-таки обесцветился. В умах культурных людей его постигла судьба многочисленных персонажей из справочников по мертвой литературе. И потому он не более, чем символ. Но и его слабость, и его обесцвеченность, в сущности, дают нам почувствовать, что культура и природа все же иногда совпадают.

Посмотрим сначала, как складываются образы Харона в природе — т.е. в «естественных» легендах — у них, конечно, нет ни малейшей связи с классическим образом. Именно так обстоят дела с легендой о корабле мертвецов, с преданием, имеющим тысячу форм, без конца повторяющихся в фольклоре.

П. Себийо приводит такой пример: «Легенда о корабле мертвецов — одна из первых, что были засвидетельствованы на нашем побережье: там она существовала без сомнения, задолго до римского завоевания, а в VI в. Прокопий сообщает о ней так: "Рыбаки и прочие жители Галлии, обитающие на побережье против острова Британии, имеют своей обязанностью препровождать души в сторону этого острова и потому они освобождены от податей. Посреди ночи они слышат стук в дверь; они встают и находят на побережье иноземные лодки, на которых никого не видят; лодки эти, тем не менее, кажется, столь тяжело нагружены, что, похоже, вот-вот затонут, и поднимаются они над уровнем воды едва ли на дюйм; для такой поездки достаточно бывает часа, хотя, пользуясь собственными судами, они с трудом справились бы за целую ночь" («Готская война», I, IV, гл. 20)».

Эмиль Сувестр воспользовался вышеприведенным рассказом в 1836 г. Это доказывает, что такая легенда непрестанно побуждает к литературному творчеству. Она вызывает и наш интерес. Это одна из фундаментальных тем, которую могут прикрывать тысячи вариаций. Разнообразнейшие, неожиданейшие образы лишь подтверждают устойчивость данной темы, ибо ей присуще самое стойкое из единств: единство онирическое. Так, в старинных бретонских легендах все время встречаются призрачные суда, парусники из Преисподней, подобные Летучему Голландцу. Часто корабли после крушения «возвращаются» с того света: доказательство того, что корабль как бы составляет единое целое с душами. Вот, кстати, еще один сходный образ, в достаточной мере выдающий свое глубинное онирическое происхождение: «Эти корабли выросли так, что мелкий каботажник стал намного выше приличной шхуны». Это странное увеличение размеров знакомо нам по грезам. Его часто встречают в видениях, связанных с водой; в некоторых видениях вода питает все, во что она проникает. С этим явлением следует соотнести фантастические образы, щедро рассыпанные на каждой странице рассказа Эдгара По «Рукопись, найденная в бутылке»: «Достоверно известно, что существует какое-то море, в котором сами корабли растут, подобно живым телам матросов» . Это море есть море, наполненное онирической водой. И оказывается, что в рассказе Эдгара По это еще и море с погребальной водой, «с водой, которая уже не пенится» (р. 219). Действительно, странный корабль, увеличившийся с годами, ведут старцы, которые жили в стародавние времена. Перечитав этот рассказ, один из прекраснейших у Эдгара По, читатель ощутит эндосмос поэзии и легенд. Он происходит из очень глубокой грезы: «Порою мне кажется, что ощущение предметов, которые не являются для меня незнакомыми, пронизывает мое сознание, словно вспышка молнии, и всегда к этим плавучим теням памяти подмешивается необъяснимое воспоминание о необычайных старинных легендах и о стародавних веках» (р. 216). В наших сновидениях грезят сами легенды... Встречаются также легенды, в которых живут «временные» Хароны, в частности, существующие помимо своей воли и ищущие себе замену. Народная мудрость советует мореплавателям не садиться на незнакомый корабль. Не нужно бояться понимать этот совет в мистическом смысле. По существу, все таинственные корабли, которыми изобилуют морские романы, так или иначе причастны к кораблю мертвецов. Можно быть почти уверенным в том, что романист, использующий образы таких кораблей, обладает — в более или менее скрытой форме — комплексом Харона. В частности, с тех пор, как функция обыкновенного паромщика появилась в литературных произведениях, она оказалась почти фатально окрашена символизмом Харона. Через какую бы обыкновенную речку он ни перевозил пассажиров, он все равно несет на себе печать выходца с того света. Перевозчик — страж тайны: «Пусть добавят сюда», — пишет Эмиль Сувестр, — "преступления, совершенные на перекрестках водных путей, романтические любовные приключения, чудесные встречи со святыми, с феями или бесами и станет ясно, как история паромщиков... образовала одну из наиболее драматичных глав в великой поэме, существующей от века и непрестанно украшаемой народным воображением».

Как и Бретань, знаком с лодкой Харона и Дальний Восток. Поль Клодель перевел волнующее стихотворение, посвященное Празднику Мертвых, который наступает в седьмом месяце по китайскому календарю: «Флейта ведет души, удар гонга собирает их, как пчел... Вдоль берега реки лодки стоят наготове, ждут, когда же придет ночь...» «Лодка отплывает и поворачивает, оставляя в широкой струе кильватера вереницу огней: кто-то усыпает море фонариками. Быстро гаснущие проблески над широкой струей тусклых вод, они, померцав мгновение, погибают. Словно рука, хватающая золотое руно, огненный сноп, плавясь и пылая в дыму, касается водной могилы: призрачная вспышка света чарует утопленников, холодных, как рыбы». «Так праздник изображает одновременно и угасание жизни, и переправу в потусторонний мир. Вода — могила огня и людей. Как только покажется, что Ночь вместе с морем закончила свою игру символами смерти, грезовидец услышит далекий звук погребального систра, рокот железного барабана в сжавшейся тени, ушибленной страшным ударом».

Все, что только есть в смерти тяжелого и медлительного, наложило отпечаток и на фигуру Харона. Лодки, нагруженные душами, всегда готовы уйти на дно. Потрясающий образ, передающий ощущение того, что даже Смерть еще боится умереть, даже утопленники боятся кораблекрушения! Смерть — это нескончаемое путешествие, бесконечная перспектива опасностей. Если же вес, от которого перегружается лодка, так велик, то это потому, что души отягощены виной. Лодка Харона всегда плывет в Преисподнюю. Паромщиков счастья не бывает. Таким образом, лодка Харона становится символом, который так и останется связанным с нерушимостью человеческого несчастья. Она переплыла через века страданий. Как писал об этом Сентин (Там же, р. 303): «Лодка Харона еще служила, когда сам он, из-за фанатизма первохристиан, исчез. Погодите! Он еще вернется. Где же? Повсюду... В самом начале существования Галльской Церкви, в аббатстве Сен-Дени, на могиле Дагобера изобразили этого короля или, скорее, его душу, переправляющуюся через Коцит в традиционной лодке; в конце XIII в. Данте восстановил древнего Харона в должности паромщика своего "Ада". После него, в той же самой Италии, более того, в самом католическом из всех городов мира, и даже работая под наблюдением Папы, Микеланджело... изобразил его на Фреске Страшного Суда вместе с Богом-Отцом, Христом, Девой Марией и святыми». И Сентин делает вывод: »Какой ад без Харона...» У нас в деревнях Шампани, сколь бы мало ни были склонны их жители к грезам, все-таки можно найти следы старого перевозчика. В некоторых деревнях соблюдается нецерковный обычай уплаты обола . Накануне похорон один из родственников усопшего ходит по всем семьям, собирая "су мертвых". Короче, и человек из народа, и поэт, и художник, как, например, Делакруа — каждый в своих грезах обретает образ некоего провожатого, который «уводит нас в смерть».

Этот миф, живущий в мифопее, весьма устойчив. Когда какой-нибудь поэт снова принимается «обрабатывать» образ Харона, он думает о смерти как о путешествии. Он вновь переживает в грезах первичные формы похорон.

До сих пор в плане образов смерти вода представала перед нами как стихия, которую принимают. Теперь мы приступаем к группированию образов, в которых вода после смерти фигурирует как стихия желанная. В действительности, зов материальных стихий порою бывает столь силен, что он мог бы послужить нам для определения совершенно отличных друг от друга типов самоубийств. И тут кажется, что та или иная материя помогает предугадать посвященную ей человеческую судьбу. Г-жа Бонапарт хорошо показала двоякую фатальность трагизма, или, лучше сказать, крепкие узы, связывающие жизненный трагизм с литературным: «Конкретный вид смерти, избираемый людьми, будь то в реальности — для самих себя — как самоубийство, или же в литературе — для их героев — в сущности, никогда не бывает продиктован случайностью, но в каждом случае предопределяется глубинными психическими особенностями личности» . В этой связи возникает парадокс, по поводу которого нам хотелось бы высказаться. Можно утверждать, что с некоторых точек зрения психологический детерминизм в литературе выразительнее, чем в реальности, ибо в реальности может недоставать средств для выражения фантазмов. Что же касается литературы, то и цели, и средства находятся в полном распоряжении романиста. Поэтому в романах преступлений и самоубийств больше, чем в жизни. Итак, романистов глубоко характеризует драматизм и, в особенности, исполнительское мастерство, то, что обычно называют литературной дискурсивностью драмы. Романист волей-неволей открывает нам глубины собственного существа, хотя формально скрывает себя за персонажами. И напрасно он прячется за такой «реальностью», как за ширмой. Ведь выдумывает эту реальность он, и прежде всего именно он связывает между собой ее факты, выстраивая их в цепь. В подлинной реальности не все может быть высказано, жизнь выскакивает из звеньев цепи, скрывая свой непрерывный характер. В романе же не существует ничего, кроме высказанного, роман демонстрирует свою непрерывность, выставляет свой детерминизм напоказ, даже кичась им. Роман будет оказывать мощное воздействие лишь в том случае, если воображение автора в высшей степени детерминировано, если оно обнаружит элементы последовательного детерминизма в человеческой природе. Поскольку в драме причинные связи ускоряются и приумножаются, то наиболее глубоко каждый автор проявляет себя именно в драматической стихии. Проблема самоубийства в литературе представляет собой пробный камень для вынесения суждения о достоинствах драматического произведения. Несмотря на усложняющую их искусственность и литературность, преступления плохо объясняются с точки зрения глубинного развития личности. Они являются слишком уж очевидными следствиями внешних обстоятельств.

***


По теме :

АИД / ГАДЕС / ПЛУТОН / ДИТ




Хотя Гадес (Аид) и является правителем царства мертвых, не следует путать его с Сатаной. Как бог смерти, Гадес угрюм, непреклонен и бескомпромиссно справедлив. Его решения не подлежат обжалованию. Однако он не олицетворяет зло и не является ни врагом человечества, ни искусителем.

Филипп Майерсон,"Классическая мифология в литературе, искусстве и музыке"

Другое имя Гадеса – Плутон, что по-гречески означает "богатство", "достаток". Незримая полнота этого бога символически изображалась в виде рога изобилия, который он держал в руках. Этот рог переполнен разнообразными плодами или же драгоценными камнями и металлами.

Гадес – это бог, управляющий временем упадка. Он привносит в жизнь сумрак, служит источником депрессий, тревог, эмоциональных спадов и печалей, – однако он же обладает способностью нести просветление и обновление.


Арианна Стасинопулос, "Боги Греции"




ГИМН КАЛЛИМАХА. XVIII. К ПЛУТОНУ

Духом великий, о ты, обитатель подземного дома
В Тартара мрачных лугах, лишенных сияния света,
Зевс Хтонийский, прими, скиптродержец, с охотою жертвы,
Ты, о Плутон! От всей земли ты ключами владеешь,

Смертному роду даришь урожаи в богатые годы.
Треть мирозданья удел твой — земля, вседарящая почва,
Недра бессмертных богов, подпора крепчайшая смертных.
Ты свой трон утвердил среди области вечного мрака,
Средь необъятных просторов лишенного воздуха ада,

Черного близ Ахеронта, держащего корни земные.
Многоприимный, ты смертью над смертными властвуешь мощно,
О Евбулей! Ты прекрасное чадо священной Деметры
В жены похитил, схватив на лугу, и понес через море
Вдаль на четверке коней прямо в Аттику, в край Элевсинскии:

Есть там пещера —врата ее путь открывают к Аиду.
Ты, о единый судья деяний и явных, и тайных!
О вседержитель, о самый священный, о блещущий славой,
В радость тебе —благочестное дело вершения таинств!
О, призываю, гряди с благосклонным веселием к мистам!





*


Аид, Гадес, Плутон – Ἀίδης, эпическое Ἀΐδης и Ἀϊδωνεύς, Πλούτων, Pluto Dis, сын Кроноса и Реи, брат Зевса, властелин преисподни, подземный Зевс (Ζεὺς καταχθόνιος, άναξ, ἐνέρων). В преисподне, полученной им при разделе управления миром после победы над титанами, он царствует со своею супругой Персефоной над тенями, как Зевс с Герою царствует в Олимпе. Строго и неумолимо он призывает души людей и держит их в заключении, так что никто не может возвратиться ко свету дневному; поэтому его прозвания: πυλάρτης, запирающий двери, πολυδέγμον и πολυδέκτης, принимающий многих, παγκοίτης, покоющий всех.

Стихия Аида – земля, которая вновь забирает к себе своих детей, но в лоне ее таятся семена новой жизни. Аид – антитезис своему брату Зевсу, свет противопоставляется тьме, жизнь – смерти, активная творческая сила созидания небожителя Зевса – земной инерции.

По мифам символ Аида двузубые вилы – указывает на то, что он правит жизнью и смертью. Его вечный спутник – трехглавый Кербер.




У Гомера он называется κλυτόπωλος, славный конями; это название относили иные к похищению Персефоны, увезенной им на колеснице в подземный мир; но неизвестно, знает ли Гомер про сказание о похищении Персефоны; по крайней мере, он нигде о нем не упоминает. Вероятно, в основании этого выражения лежит древнее представление, что Аид увозит на своих колесницах души умерших.

Известно, что коней хоронили вместе с воинами. "Убивали лошадей и рабов с тем намерением, чтобы эти существа, погребенные вместе с умершим, служили ему в могиле, как служили при жизни", — так говорит Фюстель де Куланж (Фюстель де Куланж). Это в точности соответствует сказочному "служи ему, как и мне служил". Но в чем состоит служба коня умершему? Конь — ездовое животное. Поэтому совершенно прав Негелейн, когда он говорит: "Что обычай давать при смерти герою с собой коня есть следствие его функции уносителя, носителя или путеводителя в лучшую сторону, — учит аналогия с столь неизбежной для эскимоса собакой". Эскимосы дают в могилу собаку, греки — лошадь. У Аида в качестве атрибута есть и кони и трехглавый пёс Кербер (Цербер).

В Беотии были найдены надгробные рельефы, на которых умерший, сидя на коне, или ведя коня, принимает приношения. Негелейн указывает на то, что вообще на греческих и даже позже на христианских могильных плитах имеется конь. "Он непременный атрибут героя, т. е. в более позднее время умершего мужчины вообще". Роде очень осторожно высказывает предположение, что конь здесь "символ умершего, вступающего в мир духов".

Более точен Мальтен, считая, что мертвец в эллинской вере появляется одновременно и в форме коня, и сидя верхом на коне, обладая им.
Впоследствии должность провождения души исполняет Гермес (ψυχοπομπός), хотя еще Пиндар говорит о жезле Аида, которым он угоняет тени в свое царство.

Толпы мертвых, находящихся во власти Аида символически обозначаются стадами рогатого скота, которые пасутся у него Менойтием (Μενοίτιος) в преисподней и на Ерифее.

Более мягкое название Πλούτων (Плутон) или поэтическое Πλούτων, употреблявшееся в обыденной жизни и в мистериях, Аид получил потому, что он властвует над глубиною земли, откуда человеку идут все богатства, и растения, и металлы.

Шлем Аида-владыки сумрак ночной сохраняет. Афина шлемом Аида покрылась, да будет незрима Арею.

Аид - Бог, скрытый в глубине и творящий там тайно (Ἀΐδης, невидимый).

Имя «Аидес» — составное: отрицательна я приставка «а» и глагол «ейдо» (вижу). Греческое «Аид» значит «Невидимый». Бог преисподней иногда назывался не Аид, а «Аиденевс», что значит «делающий (людей) невидимыми».

Иногда Аида изображают с головой, повернутой назад (либо полностью корпусом). Он становится, таким образом, «не глядящим в глаза», внушающим страх богом смерти, который заставляет исчезнуть и делает невидимым все живое.



Гадес, Hendrick Goltzius, c. 1588-1589




Атрибут Аида – «шапка невидимка». Подарок от циклопов, которых он освободил из Тартара. Многие переводчики превращают её в шлем.

В убиении Медузы Горгоны Персею помог шлем Аида, делающий его носителя невидимым. Собственно, «шлем Аида» — неточный перевод: волшебная шапка Аида называлась «кюнэ» (от «кюно» — собака) и представлялась греками как башлык из собачьей шкуры. Эту шапку надевает Афина, чтобы помочь Диомеду против Арея, что бы последний её не заметил. В сценах гигантомахии в этой шапке изображался Гермес – в битве с гигантами, воспользовавшись шапкой-невидимкой, он убивает гиганта Ипполита. Гермес же снабдил Персея для его подвига серпом – древнейшим атрибутом Смерти (как позже таковым стала коса).

Почему шапка Аида сделана из собачьей шкуры? Собака – священное животное страшной Гекаты, изображаемой в сопровождении черных псов. Трехглавый Цербер – страж подземного мира. Египетский бог смерти Анубис изображался как человек с головой собаки или шакала ; имя «Анубис» по-египетски означало «собачка». В мистериях Исиды этот бог выступал как проводник душ в загробный мир. В Европе по сей день жив о суеверие: собака воет к покойнику.

Как шапка из собачьей шкуры дала начало шапке-невидимке, так например, и волшебный перстень с тем же свойством вошел в европейскую традицию. Еще Платон сопоставил перстень Гига и шлем Аида в качестве талисманов невидимости. Все, связанное со смертью, обладает тем же магическим свойством. Отсюда развилас ь магия достижения невидимости живыми людьми: талисманами невидимости стали и останки мертвецов. В некоторых сказаниях персонажи разбрасывают «землю мертвых», чтобы всех усыпить, увести девушку (например) и съесть ее. Колдовские действия с целью усыпления Фрэзер отнес к «гомеопатической магии»: мертвецы способны делать глухими, слепыми и немыми живых людей, если живой прикоснется к чему либо, связанному со смертью.

Фрэзер привел ряд примеров.

Так, в индонезийском племени галело влюбленный, собираясь забраться в хижину девушки, берет немного земли с могилы и кладет на крышу, над тем местом, где спят домочадцы девушки: это должно погрузить их в глубокий сон. Магическое усыпление здесь эквивалентно невидимости усыпителя, а цель – овладеть девушкой.
Это перекликается с мифом о похищении Аидом Персефоны (ниже).

Шапка-невидимка как артефакт, упоминается почти во всех мифах и легендах мира. Также как и плащ-невидимка. Иногда она похожа на обычную невзрачную маленькую шапочку типа тюбетейки или панамки, иногда напоминает небольшой тюрбан.
Это один из волшебных атрибутов, часто упоминаемый и в славянских сказках.
Известно поверье о том, как добыть шапку-невидимку. Нужно найти цветок адамову голову, который цветет только на Иванов день (7 июля), и положить его в церкви под престол, чтобы он пролежал сорок дней. Потом, когда его достать, он уже имеет такую волшебную силу, что, если держать в руке, будет видна вся нечистая сила. Тогда можно снять с лешего шапку, надеть на себя и стать таким же невидимым, как и нечистый. Прямая аналогия: «нечистый» связанный с загробным миром.

В этой шапке можно творить что угодно: никто не увидит и не узнает. Но перед смертью нужно шапку бросить в речку, чтобы нечистые забрали ее. В противном случае затерзают душу в аду за то, что их добро им не вернул.

Интересен и пример из древнегерманской поэмы «Песнь о Нибелунгах». Главный герой Зигфрид отправиться странствовать. Незаметно для себя он оказался в лесу, в котором жили нибелунги. Зигфрид увидел, как два карлика выносили из пещеры свое богатство. Это были ящички, сундучки, полные золота, драгоценных камней. Подошел к ним Зигфрид, представился, они назвали себя королями нибелунгов, попросили помочь разделить им клад, за это заранее дали ему в награду меч. Но как ни старался Зигфрид, не мог поделить сокровища так, чтобы короли были довольны. Наконец они разозлились, схватили свои мечи и бросились на него. Зигфрид стал драться с ними подаренным ему мечом и легко справился с обоими, зарубив их на месте. Эту сцену видел еще один нибелунг, страшный карлик Альберих. Он решил отомстить за королей, натянул шапку-невидимку и кинулся на Зигфрида. Тот по движению воздуха понял, что на него кто-то напал, принялся крутить свой меч и зацепил карлика. Тот упал, шапка-невидимка слетела с него, он стал видимым и признал свое поражение. Зигфрид забрал у него шапку, надел ее и стал невидимым. Он осмотрел пещеру, сложил в нее все сокровища и завалил вход. Так он стал обладателем подземных сокровищ королей нибелунгов.



Аид и Гермес

В «Золотой ветви» Фрезер подчеркивается, что всегда и всюду эти способы применяли воры: у индусов вор бросает у порога намеченного дома пепел с погребального костра, у южных славян вор при первой краже втыкает кость покойника в крышу или стену дома и т. д.

К этому Афанасьев дал примечание: «Есть поверье, что воры запасаются рукой мертвеца и, приходя на промысел, обводят ею спящих хозяев, чтобы навести на них непробудный сон». Мертвая рука как средство усыпления выступает во всех вариантах сюжета, где великаны усыпляют обитателей дворца, чтобы похитить девушку. В средневековой Франции мертвая рука называлась «рука славы»: это была высушенная рука повешенного, в которую втыкалась свеча из жир а другого казненного преступника. Люди увидевшие свет такой свечи, впадали в оцепенение, и вор спокойно грабить дом. Позднее «рука славы» была переосмыслена ка к средство отыскания зарытых сокровищ. Название mair de gloire (рука славы) — результат ложной этимологии при передаче слова mandragore, названия кладоискательного корня, вырастающего под виселицами. Понятно, что воры и кладоискатели равно пользовались «рукой славы»: древнейший вид кладоискательства—это ограбление могил.

Мандрагора упоминается в Библии, у того же Платона.

Почему магию воров та к часто используют дерзкие обольстители? Потому что овладение девушкой – одна из первых форм воровства, как женщина вообще – «первый объект собственности». Такое безнаказанное воровство с помощью невидимости, усыпление жертв вора как эквивалент его невидимости, смерть как смысловой максимум усыпления входят как целое в мифологический комплекс Гермеса, вестника олимпийских богов и «самого авторитетного вора» Эллады. В классическую эпоху он изображался в шляпе с крылышками, в крылатых санадалиях и с жезлом вестника в руке . Этот жезл , «керикейон», по-латыни «кадуцей», обвитый змеями и увенчанный теми же крылышками, мог усмирять споры и соглашать врагов. Но более ранним было представление о том, что Гермес прикосновением своего жезла мог погружать в сон любого из богов и людей. Поэтому греки делали ему возлияния перед сном.

Гермес — покровитель купцов, странников и воров. Он же сопровождает в Аид души умерших и в этом качестве называется Гермес Психопомп («Проводник душ»). И способность усыплять, и воровское искусство Гермеса определяются его связью с миром смерти и непосредственно с Аидом. Этот вор крадет людские души и уводит в царство Аида.



Гермес доставляет "пассажира" к лодке Харона



Современные люди вкладывают в понятие кражи однозначный смысл, забывая при этом, что рождение собственности принесло людям голод и гибель, что борьба против собственности стала единственным шансом выжить, ка к умыкание невесты – единственным шансом продолжить свой род. Недаром древние греки классической эпохи отождествили бога подземного царства Аида с Плутоном («Плутос» — богатство), отождествили смерть и богатство (Гадес-Аид часто изображался с рогом изобилия). На заре истории кража была борьбой против смерти, люди крали только у смерти.


Гадес с рогом изобилия и Персефона; краснофигурная пелика, V в. до н.э.


Хищение у брата, родича, наконец, у бедняка (который для фольклорного рассказчика стал сюжетным синонимом брата) – это подлость, а кража у врагов , у фараона, у барина – это добывание.

В первоистоке всех «эпических краж» лежит одно и то же – добывание сокровищ в царстве Смерти. Так, в дохристианских кельтских мифах, из которых позже развились легенды о Святом Граале , прекрасный юноша добывает талисман плодородия (чашу или копье), спасающий Голодную Землю, в замке короля Потустороннего мира – крадет талисман жизни у повелителя смерти. Красть у Смерти не предосудительно, ка к и обманывать ее.

Геракл, отнимающий у смерти Алкестиду,— не грабитель, а герой. Геракл отбил Алкестиду на могиле у Танатоса (в другом изложении, сумел освободить из Аида).

Аналогичным образом в мифах героизируется обман высшего бога: Прометей сначала обманывает Зевса при дележе мяса ,а затем крадет огонь для людей. Этот «героический вор» — по сей день любимец человечества.

Смерть – величайший из воров. Обкрадыва я смерть, человек возвращает отнятое у него же . Остроумие сказочного героя , вызывающее восхищение слушателей, заключается в том, что он отнимает сокровища у смерти (или у ее «социальных носителей») при помощи ее же собственных средств и способов действия. Человек возвышается до равной борьбы с самыми страшными силами, обращая против них их собственное оружие — сказочные талисманы невидимости.


В некоторых, более поздних произведениях шапка Аида трансформируется в плащ. Например, в «Песне о Нибелунгах» – это волшебный плащ, который Зигфрид забирает у Альбериха.

Аиду были посвящены кипарис и нарцисс; ему приносили в жертву черных овец, отвращая при жертвоприношении лицо; обращаясь к нему, молящиеся ударяли об землю руками. Считалось, что произносить имя этого бога не к добру, поэтому его старались упоминать иносказательно.

Статуй и бюстов Аида – мало; его изображали похожим на братьев — на Зевса и Посейдона, но с мрачным выражением лица, с волосами, спускающимися на лоб, и обыкновенно в широком одеянии; в руках у него иногда ключ к преисподней, около него находится Цербер.


Генеалогия и мифология

Аид/Гадес, сын Кроноса и Реи, сразу же после рождения был проглочен отцом. Когда Зевс и Метида дали Кроносу рвотное и он отрыгнул всех своих детей, братья – Гадес и Посейдон – присоединились к Зевсу в его борьбе против Кроноса и титанов. Одержав победу, братья разделили между собой мир. Гадесу по жребию досталось подземное царство.

У Гадеса не было детей. Большую часть времени он проводит в подземном царстве, невидимый для окружающих. Лишь дважды он выходил на поверхность. Один раз, согласно Гомеру, Гадес отправился на Олимп за помощью, когда Геракл ранил его стрелой (история сохранилась фрагментарно). Более известный случай, когда он поднялся наверх, чтобы похитить Персефону, дочь богини Деметры.

Об Аиде или Аде в контексте самой преисподней – Infĕri.

Infĕri, Представление о подземном мире, царстве смерти и жилище Аида (Ἀΐδης, Ἀϊδωνεύς, Ἄϊς), называющемся в послегомеровский период тем же именем, как и само божество, а именно Ἄιδης, у Гомера еще неопределенно и просто. Это темное место внутри земли , имеющее вход и преддверие на крайнем западе, по ту сторону Океана, куда уже не проникают лучи солнца.
Сразу стоит отметить, что Аид и Тартар в греческой мифологии – это не одно и то же.

Основные географические подразделения загробного подземного царства (Эреб и Тартар) самозародились из первоначального Хаоса в процессе возникновения мира. Это описано в «Теогонии» Гесиода – младшего современника Гомера, жившего в восьмом веке до н.э.:

Прежде всего во вселенной Хаос зародился, а следом
Широкогрудая Гея, всеобщий приют безопасный,
Сумрачный Тартар, в земных залегающий недрах глубоких…


Согласно Платону, Эреб – это подземное царство мрака, через которое тени умерших попадают в Аид.

Поначалу и Тартар, и Эреб являли собой не только географические понятия, но и были в значительной мере персонифицированы. По крайней мере, оба они вступали в любовные связи и от них рождались дети, что нетипично для географических объектов.
Античный мифограф Аполлодор называет местом ссылки детей Урана конкретно Тартар, причем считает, что туда были отправлены не все Ураниды, а лишь гекатонхейры и киклопы.

Теперь уже трудно сказать, какая из областей подземного мира служила местом ссылки для богов в те далекие века. Не исключено, что в этом качестве использовались и Эреб, и Тартар и что граница между ними была достаточно размытой. Но после прихода к власти Зевса в структуре подземного мира был наведен порядок. Теперь Эребу предстояло превратиться в Аид – место загробного упокоения человеческих душ, или теней, а в качестве тюрьмы для провинившихся богов Зевс избрал Тартар – самую глубокую часть подземного мира. В Тартар (по Гесиоду – «под Тартар») были отправлены Зевсом Крон и побежденные титаны. Сюда же был сброшен и собственный сын Тартара, Тифон, тоже побежденный Зевсом.

По Гомеру, глубина Тартара равна расстоянию от земли до неба. Аид расположен достаточно близко к земной поверхности, и его глубиной можно пренебречь.

Тартар имел и выходы вверх, соединяясь через Эреб с земной поверхностью. Примерно в восемнадцатом – середине семнадцатого века до н.э. в подземном мире поселился Аид, а позднее и его жена Персефона, которые, конечно же, навещали подведомственный им Тартар, а согласно не вполне ясному сообщению Гесиода даже имели там «многозвонкие гулкие домы» (впрочем, возможно, автор имел в виду их резиденцию в Эребе). Естественно, царственные супруги, равно как и подчиненные им подземные боги, должны были пользоваться не только лежащими на далеком краю земли воротами, но и другими проходами.

Ко временам Энея в Тартаре продолжали содержаться гиганты, но, кроме того, он превратился в место наказания грешников и был окружен каменной крепостью (она сохранилась по крайней мере до четырнадцатого века н.э. и описана Данте).
Массовое освоение этих земель началось достаточно поздно, вскоре после прихода к власти третьего поколения богов – Кронидов.

К этому времени у подземного мира появился властитель – брат Зевса Аид. После победы детей Крона во главе с Зевсом над отцом и подвластными ему титанами три брата – Зевс, Аид и Посейдон – разделили власть над миром. Зевсу достались небо, населенная людьми земля и верховная власть над богами, Посейдон получил море, подземное царство досталось Аиду. Теперь старое название Эреб начинает понемногу замещаться на «жилище Аида», «обитель Аида», с тем чтобы в конце концов превратиться в географическое понятие Аид – царство, управляемое одноименным богом. Тартар попадал под юрисдикцию Аида, хотя и сохранил свое особое название.

В Эребе, если он и был занят в свое время детьми Урана, значительные территории освободились сначала после восстания Уранидов, а позднее – после войны богов и титанов.

Со временем они стали заселяться: с воцарением Зевса на земле закончился золотой век, в течение которого люди хотя и умирали, но ни в какое царство мертвых не отправлялись.

О людях золотого века Гесиод говорит:

В благостных демонов все превратились они наземельных
Волей великого Зевса: людей на земле охраняют,
Зорко на правые наши дела и неправые смотрят.
Тьмою туманной одевшись, обходят всю землю, давая
Людям богатство. Такая им царская почесть досталась.


Аид, в отличие от Тартара, является достаточно неглубокой областью подземного мира. Античные авторы, как правило, однозначно размещают по крайней мере окраину его почти на поверхности Земли. Приплывший туда Одиссей, согласно Гомеру, от своего корабля, оставленного на берегу Океана, добрался в Аид пешком, и, судя по краткости описания, путь занял считанные минуты. Обратный путь и вовсе не описывается: когда слетелись «бессчетные рои умерших», Одиссей испугался и, «быстро взойдя на корабль», приказал «развязать судовые причалы». Поэтому есть основания думать, что область Аида, в которой побывали знаменитый проходимец и его спутники, лежит практически на уровне Океана.

Большинство душ, с которыми общался Одиссей, являлись лишенными тела и памяти тенями, обретавшими способность к мышлению, лишь напившись крови жертвенных животных, смешанной с медовым напитком, вином, водой и ячневой мукой. А что касается «телесности», то ее нельзя было обрести, даже и вкусив желанного напитка: Одиссей так и не смог, как ни старался, обнять свою покойную мать Антиклею. Но при этом тут же, на его глазах, Орион охотился, Тантал терзался голодом, а Сизиф катил вполне материальные камни по столь же материальному склону, и «струился пот с его членов, и тучею пыль с головы поднималась». Ахилл, встреченный Одиссеем в Аиде, после того как напился крови, сказал с горечью:

Не утешай меня в том, что я мертв, Одиссей благородный!
Я б на земле предпочел батраком за ничтожную плату
У бедняка, мужика безнадельного, вечно работать,
Нежели быть здесь царем мертвецов, простившихся с жизнью.


Однако от Павсания мы знаем, что очень скоро судьба Ахилла изменится: он станет мужем Елены Аргивской и поселится с нею на Елисейских полях. Таким образом, Одиссей навестил Аид в самом начале коренной перестройки, материализации духов и создания там судебного аппарата и пенитенциарной системы. Одиссей говорит:

Я там увидел Миноса, блестящего Зевсова сына.
Скипетр держа золотой, над мертвыми суд отправлял он, Сидя.
Они же, его окруживши, – кто сидя, кто стоя,
Ждали суда пред широковоротным жилищем Аида.

У Гомера по крайней мере часть Аида – луга, расположенные на берегу реки Океан. Поскольку никакие плотины Гомер не упоминает (да строительство плотин и не входило в греческую традицию), есть основания думать, что луга эти лежат не в глубоких недрах земли, а немного выше уровня Океана.
Таким образом, можно считать доказанным, что Эреб, он же Аид, расположен достаточно близко к поверхности земли. А где‐то (как в случае с Одиссеем) и вовсе выходит на поверхность.

Входов в Аид (в отличие от входов в Тартар) известно множество, они разбросаны по всей территории ойкумены.
Древнейшим известным входом в Аид считается пещера на мысе Тенар, самой южной точке Пелопоннеса. Через нее спускался в Аид Орфей, и, видимо, через нее же шел Геракл, когда по приказанию царя Эврисфея доставил к воротам Микен трехглавого пса Цербера, сторожа Аида. 






Относительно недалеко от Тенара, в Лернейских болотах, находится еще один спуск. Известно, что им воспользовался Дионис, когда, будучи причислен к лику богов, вывел из Аида свою смертную мать Семелу. Значительно лучше известен другой вход в Аид, находившийся в пригороде Афин, Колоне. Известно (это описано, в частности, в трагедии Софокла «Эдип в Колоне»), что именно через него сошел под землю Эдип; это подтверждалось многочисленными афинянами, в том числе Тесеем. Сам Тесей со своим другом Пирифоем тоже совершили печально знаменитое схождение в Аид, и есть основания думать, что они воспользовались тем же путем: для Тесея, тогдашнего царя Афин, этот вход был самым близким, кроме того, он по опыту Эдипа знал, что дорога проходима. Тем не менее для обоих друзей путешествие закончилось достаточно печально. Напомним, что они отправились в царство Аида с целью сосватать для Пирифоя царицу подземного царства Персефону. Персефона была замужем, и, хотя этот брак трудно назвать счастливым, сам Аид не имел ни малейшего желания отдавать свою молодую красивую жену смертному авантюристу. Теперь уже трудно вспомнить, Аид ли предложил неудачливым сватам присесть на выступ скалы, или они сели на него сами, но суть в том, что встать они уже не смогли, намертво приклеившись к камню. Позднее Тесея выручил проходивший мимо Геракл.

По мифам, как минимум два входа в Аид находились на побережье Черного моря.

Топография Аида знакома прежде всего по работам Вергилия. По-видимому, Аид и в древние времена представлял собой бескрайнюю равнину, по которой протекала река Ахерон (Ахеронт). Воды Ахерона, согласно одному из орфических гимнов (приписываемых легендарному Орфею), имели темно-синий цвет. В центральной части равнины начиналось воронкообразное углубление, опоясанное широкими уступами; в самом его центре зияла пропасть, ведущая в Тартар.

Во времена древних греков наиболее полноводной рекой не только Аида, но и земного шара была, по‐видимому, Стикс: Гесиод сообщает, что ее воды составляют одну десятую от водных ресурсов обтекающего земной диск Океана. Будучи рекой, Стикс одновременно является прекрасной дочерью, матерью и женой. Гесиод пишет о том, как она, перед началом знаменитой Титаномахии, исполнила совет отца-Океана и вместе со своими сыновьями (Силой и Мощью) первой пришла на сторону Зевса. За это после победы новоявленный владыка мира поселил юношей на Олимпе, а самой Стикс предоставил великую почесть: клятва ее водами стала считаться нерушимой священной клятвой богов.

Одним из рукавов реки Стикс являлся Коцит. Очевидно, он иссяк вместе с главным руслом, после чего название было перенесено на ледяное озеро на самом дне Тартара. Но в древности, когда Коцит был еще полноводной рекой, он питал плодородную долину, на лугах которой паслись стада Аида. Вергилий упоминает «Коцита глубокие воды».
Из других водных ресурсов Аида следует отметить огненный поток Флегетон (Гомер называет его Пирифлегетоном). Он сливался в общее русло с Коцитом, и они впадали в Ахерон недалеко от входа, которым воспользовался Одиссей.

Лета – самая загадочная река загробного мира. Течение ее изучено слабо; судя по многочисленным упоминаниям, можно думать, что она протекала по весьма отдаленным друг от друга областям потустороннего и реального миров. Во всяком случае, известно, что часть ее русла проходила по территории Эреба, недалеко от реки Коцит (согласно Клавдиану, именно из Леты утоляют жажду пасущиеся на лугах Коцита стада Аида). Течение Леты крайне медленное; Клавдиан даже называет ее воду «стоялой», а саму реку – «тинистой».
Воды Леты вызывают амнезию. Но существует и река с обратными свойствами, Мнемозина (Эвноя), – ее вода способствует улучшению памяти. Мнемозина, по крайней мере в некотором своем течении, протекает по Аиду. Ее, как и Лету, нельзя считать чисто загробной рекой: Павсаний (второй век н.э.) описывает местность в Беотии, где обе реки выходят на поверхность земли и их вода используется местными жителями в ритуальных целях. Впрочем, Ахерон и Флегетон тоже выходили на поверхность.

Во времена Платона, по равнине, носящей название Леты, бежала река с другим названием – Амелет, – и души, жаждущие забвения, пили из нее, а не из Леты. Это наводит на мысль, что если к тому времени Лета и протекала по описанной Платоном равнине, то вода из нее была не слишком пригодна для питья (вспомним, что и Клавдиан называл эту воду «стоялой»). Еще во времена Павсания Лета скромным источником выходила на поверхность земли на территории Греции.

Растительный мир в Аиде представлен достаточно скупо, что и неудивительно в условиях слабой освещенности. Отмечены некоторые формы травянистой растительности: Клавдиан пишет о травах, растущих на черных лугах Эреба; Вергилий говорит о камышах Стигийских болот. В долине Ахерона можно видеть обширные луга, заросшие асфоделями, – это красивые травянистые растения с белыми или желтыми цветами (иногда они имеют пурпурные полосы), собранными в кисти. Их поджаренные стебли и семена можно употреблять в пищу. Согласно Феофрасту, очень хорош и корень асфоделей, толченный вместе с винными ягодами (фигами). Кстати, фиговые деревья здесь тоже встречаются, но не дикорастущие, а культурные. Из других плодовых деревьев Гомер упоминает (в связи с терзанием Тантала) груши, яблони, гранаты и маслины. В одной из так называемых «орфических табличек» отмечен белый кипарис, растущий перед жилищем Аида.
Из дикорастущих деревьев следует назвать описанный Вергилием миртовый лес. В «Одиссее» Гомер упоминает «Персефонину рощу из тополей чернолистных и ветел, теряющих семя». Известный историк Ф. Зелинский комментирует это сообщение следующим образом: «Как тополь, так и ива принадлежат к так называемым двудомным деревьям, т. е. одни его экземпляры дают только мужские (тычинковые), другие – только женские (плодниковые) цветы… Поэтому если ивы и тополи стоят одиноко или группами экземпляров одного только пола, то они не могут оплодотворяться, они “теряют свои плоды”. Конечно, процесс оплодотворения растений не был известен Гомеру – оттого‐то он и употребил здесь слово «плоды» вместо «неоплодотворенные цветы»; но само явление теряния «плодов» было замечено и им, и его слушателями, и вот причина, почему он неплодное царство теней украсил именно ивами и тополями»… Впрочем, здесь встречаются и однодомные деревья. Вергилий пишет:

Вяз посредине стоит огромный и темный, раскинув
Старые ветви свои; сновидений лживое племя
Там находит приют, под каждым листком притаившись.

Климат в Аиде влажный, многие авторы упоминают частые туманы. В орфическом гимне Гермесу Хтонию говорится о «мертвенном холоде», царящем на берегах Коцита (реки).

В болотах вдоль реки Стикс водятся так называемые «стигийские собаки». Гомер упоминает коршунов, терзающих печень великана Тития. Из того, что Орион, согласно Гомеру, охотился в Аиде на диких зверей, причем на «тех же, которых в горах он пустынных когда‐то при жизни палицей медной своею избил», есть основания думать, что животный мир Эреба в какой‐то мере дублирует надземный животный мир. Но здесь сохранились и виды (в том числе разумные), которые позднее вымерли на поверхности Земли. Вергилий говорит:

Сциллы двувидные тут и кентавров стада обитают,
Тут Бриарей сторукий живет, и дракон из Лернейской
Топи шипит, и Химера огнем врагов устрашает,
Гарпии стаей вокруг великанов трехтелых летают…


Из домашних животных, разводимых в Эребе, можно отметить знаменитых черных коней бога Аида; по сообщению Овидия, они боятся дневного света. Кроме того, царю принадлежат стада быков, которые, в отличие от коней, приспособлены как к подземной, так и к надземной жизни. В Аиде развито так называемое отгонное скотоводство, когда стада, в зависимости от сезона, перегоняются на разные пастбища. Известно, что Геракл встречал пастуха Менета, сына Кевтонима, пасшего стада Аида и на земле, на далеком западе, и под землей. Авторы уже упоминали, что стада, принадлежащие Аиду, можно было встретить и на берегах реки Коцит (пока она не пересохла). Аид был не единственным скотовладельцем в своем царстве: известно (по сообщению Клавдиана), что его скот был клеймен, а значит, в Эребе паслись и другие быки, от смешения с которыми царь хотел оградить своих собственных.



Гадес/Аид с псом Цербером


Говоря о домашних животных, особое внимание следует уделить знаменитому Церберу. Этот трехглавый пес (по некоторым версиям пятидесяти– и даже стоглавый), согласно традиции, охранял ворота Аида, но на деле был ручным и мирным существом, клянчившим подачки у многочисленных приезжих. Вергилий пишет о том, как Кумская сивилла кинула лаявшему «в три глотки» Церберу сладкую лепешку и тот, «разинув голодные пасти, дар поймал на лету». Известно, что некоторые греки, отправлявшиеся в Аид на постоянное жительство, брали с собой (помимо или вместо пресловутого обола) медовую лепешку для Цербера. Геракл по прихоти Эврисфея выволок бедного пса из подземного царства и привел к воротам Микен; там беднягу выпустили, и он ринулся обратно в преисподнюю.
Подробнее про Цербера читать ЗДЕСЬ

Коренное население Аида представлено различными богами. Среди них – Ночь (Никс, Нюкта) и ее сыновья – Сон (Гипнос) и Смерть (Танатос). Одной из главных богинь подземного царства издревле считалась Геката: впрочем, эта богиня настолько многофункциональна, что трудно назвать область деятельности, в которой бы она ни проявила себя. Но главное обиталище Гекаты все же Аид; ее часто сопровождают стигийские собаки. Здесь живут и богини возмездия Эринии; одна из них, Тисифона, раньше охраняла вход в Тартар и ведала пытками нижнего Аида.

Из второстепенных коренных жителей известны описанные Вергилием «бледные Болезни», «унылая Старость», Страх, Нищета, Позор, Голод, Муки и «тягостный Труд». Можно отметить не вполне гуманоидных чудовищ типа Эмпусы, меняющей, согласно Аристофану, свой облик, но в основном имеющей горящее лицо, одну ногу из бронзы и одну – из навоза.

Самая популярная и колоритная фигура в Аиде – перевозчик Харон. На своей лодке он переправляет души через Ахерон, а по некоторым свидетельствам – через Стикс или Стигийские болота. Харон относится к старейшим богам. Интересно, что, хотя античные писатели обычно считают Харона стариком (Сенека называет его «старец, страшный видом, в грязном рубище»), на многих изображениях той же эпохи Харон выглядит крайне молодо. Харон брал за свои услуги небольшую плату – один обол.
К месту переправы души добирались с помощью Гермеса. Он ведет их, как сообщает Гомер, «темным и затхлым путем», потом души мчатся «мимо струй океанских, скалы левкадийской, мимо ворот Гелиоса и мимо страны сновидений», чтобы в конечном итоге очутиться на асфодельных лугах Ахерона. Интересно отметить, что в пути души пищат, как летучие мыши; попав к месту назначения, они пищать перестают, по крайней мере ни Одиссей, ни Эней никакого писка не отмечали, хотя первый и упоминает «чудовищный крик», стоявший на лугах Ахерона, когда души почуяли жертвенную кровь.

С тех пор как в Аиде была введена судебная система, бессменными судьями здесь стали Минос и Радамант. Минос – царь Крита, сын Европы и Зевса, усыновленный царем Астерием и унаследовавший его власть на острове. Радамант – родной брат Миноса, но, по‐видимому, в Аиде такое близкое родство между судьями считалось допустимым; очевидно, важнее оказалось то обстоятельство, что и Минос, и Радамант при жизни были законодателями. Радамант, согласно сообщению Гомера, жил на Елисейских полях, возможно, он осуществлял судопроизводство только в пределах этого региона. Некоторые авторы утверждают, что судьей Аида стал также Эак, отец знаменитого Пелея и дед Ахилла; впрочем, по словам Аполлодора, он был лишь хранителем ключей от Аида.

Представления о состоянии людей после смерти в гомеровских песнях различны, смотря по времени происхождения отдельных частей эпоса. По древнейшему представлению, свойственному Гомеру, умершие являются тенями, имеющими лишь наружный вид прежнего тела, но без плотности, без силы, без плоти и костей, без голоса и без сознания, которое они могут получить на короткое время, лишь выпивая кровь, т. е. принимая в себя телесное существо; для существования личности тело является главным делом; душа, ψυχή, оживляющая тело, хотя и удерживается и сохраняется от полного уничтожения, но при смерти лишается своего настоящего бытия; духовная сила человека, φρένες, погибает. Дальнейшее развитие, каковое представляет, напр., гомеровское место о Миносе, состоит в том, что у некоторых личностей сохраняется и после смерти характерный образ или любимое их занятие при жизни. Третья степень развития обозначается представлением, по которому умершие, и не напиваясь крови, обладают сознанием и словом, значит, сохраняют свою личность. На этом далее основывается и то верование, что умершие различным образом могут влиять на земную жизнь.

При всех этих укоренившихся и в сознании народа верованиях, даже после того, когда таинственные учения и философия распространили более отрадные надежды на загробную жизнь, все-таки осталось в силе свойственно грекам чувство, что жизнь в свете составляет единственный предмет желания и что радость находится по эту сторону могилы. «Быть поденщиком на земле лучше, чем властвовать надо всеми тенями», — говорил Ахиллей в преисподней. Человек ухватывается за земную жизнь, и, даже после смерти желая, хотя бы и только мысленно, жить на земле в памяти людей, он хочет, чтобы его оплакивали, хоронили и поминали его.

Римляне восприняли греческие представления о подземном мире, но и национальные их воззрения не совсем потеряли свои силы. Подземный мир (inferi) и божество, управляющее им, называлось Orcus; встречается и название mundus, в особенности в выражении: mundus patet ; далее: Manes, Lares, Larvae.

Представления римлян о Плутоне (или Dis — dives, богатый) и о Прозерпине, как о властителях подземного мира, кажется, довольно позднее заимствование греческих Плутона и Персефоны; по крайней мере, в древней формуле обречения на смерть оба божества не называются в числе называемых властей преисподней.



Разные авторы, по свидетельству Диогена Лаэртского (2 в. н. э.), сопоставляли греческих и персидских богов: "Аристотель в первой книге "О философии" считает, что маги древнее, чем египтяне, что они признают два первоначала – доброго демона и злого демона и что первого зовут Зевс и Оромазд, а второго – Аид и Ариман, с этим согласны также Гермипп ("О магах"), Евдокс ("Объезд Земли") и Феомп ("Истории Филиппа")".

Вряд ли древний эллин воспринимал властителя царства мертвых Аида как злое начало, но что-то позволило носителям Традиции провести такое сопоставление.

“Аид несмирим, Аид непреклонен; но зато из богов, ненавистнее всех он и людям”

В сравнении с прочими богами-олимпийцами, что характерно, до нас почти не дошли гимны, посвященные Аиду, возможно, их было не так много.

“Благое они (эллины) приписывают Зевсу Олимпийцу, дурное — Гадесу (т.е. Аиду)...”

Согласно Гесиоду Аид “повелитель ушедших от жизни” , из той же поэмы известно о стороже дома Аида:

Сторожем пес беспощадный и страшный сидит перед входом.
С злою, коварной повадкой: встречает он всех приходящих,
Мягко виляя хвостом, шевеля добродушно ушами.
Выйти ж назад никому не дает, но, наметясь, хватает

И пожирает, кто только попробует царство покинуть
Мощного бога Аида и Персефонеи ужасной.


Одно из имен Аида — Плутон. Это по свидетельству современников эпитет, связанный с богатством: "имя же Плутона пошло от богатства" ploаtoj, так как богатство приходит из-под земли".

По орфической Традиции Аид — “не данный в ощущениях, невидимый, незримый”. Согласно Орфическому гимну “Плутону”, он — “хтонический Зевс”, т.е. неявленная третья ипостась Зевса:

Дух, обитающий в доме подземном, таинственный мрачный луг 
Тартарийский, покрытый густой, непроглядною тенью,
скипетродержец, хтонический Зевс, о, прими благосклонно
жертвы священные, благочестивые почести наши.
Ключник пречистый, Плутон богатей, подземелья властитель,
Что ежегодно с плодами достатка является к смертным;
Ты — и обитель бессмертных богов, и опора для смертных,
Трон утвердивший под мрачной страной, уходящей в глубины.
Неугомонный, Аид бездыханный, чьи действия слепы.


О нем также в гимне сказано: “был ты третейский судья громогласных и скрытых деяний”.

В других вариантах перевода начала XX века есть еще более точные формулировки функций этого великого бога: “Плутон, земными ключами всеми ты обладаешь”; “Отец единый дел непроявленных; проявлений — Судья святейший и вседержитель блестящеславный”. Не случайно, видимо, Вергилий именует Плутона immitis tyranni, то есть безжалостным тираном, ведь в царстве Аида терпят наказание многие, преступившие законы богов.

Власть Аида “все уменьшается, поскольку умирающих становится все меньше, так как Асклепий исцеляет их” — сообщает Диодор Сицилийский.

В ужас пришел под землею Аид, преисподних владыка;
В ужасе с трона он прянул и громко вскричал, да над ним бы
Лона земли не разверз Посейдон, потрясающий землю,
И жилищ бы его не открыл и бессмертным и смертным,
Мрачных, ужасных, которых трепещут и самые боги.
Так взволновалося всё, как бессмертные к брани сошлися!


Таким образом, если мощь небожителей зависит от почитания их живыми, то магическая сила темного Аида функционально связана с тем, много ли мертвых отошло в его владения. Т.е. как много погребальных обрядов и возлияний совершено в память об умерших и предках:

“ Об Аиде говорят, будто он обучил, как совершать погребение, похоронные обряды и воздавать почести покойным, поскольку до него об этом совершенно не заботились. Вот почему считают, что этот бог — владыка мертвых, получивший с древних времен власть и заботу о них.”

“…обитель Аида, где только тени умерших людей, сознанья лишенные, реют”

“…умершие смертные память теряют в Аиде”

Однако, если тень напьется жертвенной крови, то вместе с этой жизненной влагой к ней возвращается и прежняя память.

“…Выкопай яму, чтоб в локоть была шириной и длиною,
И на краю ее всем мертвецам соверши возлиянье -
Раньше медовым напитком, потом вином медосладким
И напоследок - водой. И ячной посыпь все мукою.
Главам бессильным умерших мольбу принеси с обещаньем,
В дом свой вернувшись, корову бесплодную, лучшую в стаде,
В жертву принесть им и много в костер драгоценностей бросить.
Старцу ж Тиресию - в жертву принесть одному лишь, отдельно,
Черного сплошь, наиболе прекрасного в стаде барана.
Славное племя умерших молитвой почтивши, овцу ты
Черную вместе с бараном над ямою в жертву зарежь им…”



Античная статуя Гадеса, Археологический музей, Иераполис



Голова Гадеса, полихромная терракота, Сицилия, V-IV вв.




По сведениям Аполлодора имели место схватки “темного” Аида и защитника смертных — Геракла. Первый раз Аид был побежден сыном Зевса, когда, совершив квест, тот отбил у навьего бога душу Алкесты и вернул Адмету, второй раз молодой Геракл вообще ранил древнего Аида в сражении под городом Пилосом, что обычно связывают с символической победой дорийцев над носителями микенской культуры.

Зато другой великий герой — Тесей — не выдержал проверку на Силу. Когда он явился к Аиду, чтобы добыть у него Персефону, Аид пригласил героя отведать угощения и присесть на горный трон Леты. Опустившись, Тесей оказался в плену коварного Аида, драконы кольцами обвились вокруг него и Тесей “врос” в скалу.

Освобожден был Тесей тем же Гераклом, который совершал двенадцатый подвиг — ходил на Тот Свет, в страну Аида, за Кербером, закончив свой цикл инициаций.

Плутон-Аид сопоставлен Цицероном с римско-этрусским Дитом:

“… вся земная природа и жизнь были посвящены отцу Диту, он же зовется у нас “Богатый”, как у греков Плутон, потому что и возвращается все в землю, и происходит все из земли.” Тот же автор отождествляет Плутона с римским Оркусом.

Диту были посвящены устраивавшиеся раз в сто лет «секулярные игры» с искупительными ночными жертвоприношениями; особенно торжественно (вместе с празднествами в честь Аполлона и Дианы) они отмечались в 17 г. до н. э. Августом.

В схолиях к «Фарсалии» Лукана бог-громовник Таранис отождествляется с Диспатером. Вотивные надписи, обращенные к Диспатеру, были найдены в Южной Германии и на Балканах. Известно изображение Диспатера и богини-матери Аэрикуры: бог держит в руках так называемый «свиток жизни», то есть исчисление человеческих лет.

Цезарь отмечал:

VI.18. Галлы все считают себя потомками Дита и говорят, что таково учение друидов. По этой причине они исчисляют и определяют время не по дням, а по ночам: день рождения, начало месяца и года они исчисляют так, что сперва идет ночь, за ней день..."

Дит – это подземный пастырь из римской мифологии, соответствующий, вероятно, кельтскому Цернунну, может быть Тевтату, и пониманию славянами Велеса в его темной, подземной ипостаси — Ния, “слепого” Вия, старого Старика, встреча с которым — смертельно опасное испытание.

Древние считали мертвых жертвами, приносимыми на алтарь подземных богов, которым и посвящался локон отрезанных волос:

С неба Ирида летит на шафранных крыльях росистых,
В утренних солнца лучах стоцветный след оставляя;
Встав над несчастной, она произносит: Прядь эту в жертву
Диту я приношу, и от тела тебя отрешаю!"
Вымолвив, прядь срезает она и тотчас хладеет
Тело, и жизнь покидает его, развеяна ветром.


У Апулея в “Метаморфозах” Дит сопоставлен с непосредственным начальником Харона, т.е. Аидом, навьим богом, в чьем царстве, как и в мире славянского Велеса, пасутся тени (души) умерших. Вот какие подробные инструкции получает Психея для сошествия в царство Орка-Дита.

“…Возьми эту баночку, - и вручает ей, - и скорее отправляйся в преисподнюю, в загробное царство самого Орка. Там отдашь баночку Прозерпине и скажешь: "Венера просит тебя прислать ей немножечко твоей красоты, хотя бы на один денек, так как собственную она всю извела и истратила, покуда ухаживала за больным сыном". Но возвращайся не мешкая, так как мне нужно тут же умаститься, чтобы пойти на собрание богов".

17. Тут, больше чем когда-либо, почувствовала Психея, что настал ее последний час, так как ясно поняла, что без всякого прикрытия посылают ее на верную гибель. Чего же больше? Приказывают ей отправляться в Тартар, к душам усопших, добровольно, на собственных ногах. Не медля более, устремилась она к какой-то высочайшей башне, собираясь броситься оттуда вниз, так как считала, что таким путем лучше и успешнее всего можно сойти в преисподнюю. Но башня неожиданно издает голос и говорит: "Зачем, бедняжка, искать тебе гибели в пропасти? Почему новые опасности и труды так легко удручают тебя? Ведь раз дух твой отделится однажды от тела, конечно, сойдешь ты в глубокий Тартар, но назад оттуда ни при каких условиях не вернешься. Вот послушай-ка меня.

18. Неподалеку отсюда находится Лакедемон, знаменитый город Ахайи; по соседству с ним отыщи Тенар, скрытый среди безлюдных мест. Там расщелина Дита, и через зияющие врата видна дорога непроходимая; лишь только ты ей доверишься и переступишь порог, как прямым путем достигнешь Оркова царства. Но только вступать в этот сумрак должна ты не с пустыми руками: в каждой держи по ячменной лепешке, замешенной на меду с вином, а во рту неси две монеты. Пройдя уже значительную часть смертоносной дороги, встретишь ты хромого осла, нагруженного дровами, и при нем хромого же погонщика; он обратится к тебе с просьбой поднять ему несколько полешек, упавших из вязанки, но ты не говори ни единого слова и молча иди дальше. Вскоре дойдешь ты до реки мертвых, над которой начальником поставлен Харон, тут же требующий пошлины и тогда перевозящий путников на другой берег в утлом челне. Значит, и среди умерших процветает корыстолюбие: даже такой бог, как Харон, сборщик податей у Дита, ничего не делает даром, и умирающий бедняк должен запастись деньгами на дорогу, потому что, если нет у него случайно в наличии меди, никто не позволит ему испустить дух. Грязному этому старику ты и дашь в уплату за перевоз один из медяков, которые будут у тебя с собою, но так, чтобы он сам, своей рукой, вынул его у тебя изо рта. Это еще не все: когда будешь ты переправляться через медлительный поток, выплывет мертвый старик на поверхность и, простирая к тебе сгнившую руку, будет просить, чтобы ты втащила его в лодку, но ты не поддавайся недозволенной жалости.

19. Когда, переправившись через реку, ты пройдешь немного дальше, увидишь старых ткачих, занятых тканьем; они попросят, чтобы ты приложила руку к их работе, но это не должно тебя касаться. Ведь все это и многое еще другое будет возникать по коварству Венеры, чтобы ты выпустила из рук хоть одну лепешку. Не думай, что потерять эти ячменные лепешки пустое, ничтожное дело: если одну хотя бы утратишь, снова света белого не увидишь. Преогромный пес с тремя большими головами, громадный и страшный, извергая громоподобное рычанье из своей пасти и тщетно пугая мертвых, которым зла причинить не может, лежит у самого порога, черных чертогов Прозерпины и постоянно охраняет обширное жилище Дита. Дав ему для укрощения в добычу одну из двух лепешек, ты легко пройдешь мимо него и достигнешь скоро самой Прозерпины, которая примет тебя любезно и милостиво, предложит мягкое сиденье и попросит отведать пышной трапезы. Но ты сядь на землю и возьми только простого хлеба, затем доложи, зачем пришла, и, приняв, что тебе дадут, возвращайся обратно; смягчи ярость собаки оставшейся лепешкой, заплати скупому лодочнику монетой, которую ты сохранила, и, переправившись через реку, снова вступишь на прежнюю дорогу и снова увидишь хоровод небесных светил. Но вот о чем я считаю особенно нужным предупредить тебя прежде всего: не вздумай открывать баночку, которая будет у тебя в руках, или заглядывать в нее, не проявляй любопытства к скрытым в ней сокровищам божественной красоты".

Для полноты представления о мрачном царстве стоит привести описание из Вергилия:

Шли вслепую они под сенью ночи безлюдной,
В царстве бесплотных теней, в пустынной обители Дита,
Так по лесам при луне, при неверном свете зловещем,
Путник бредет, когда небеса застилает Юпитер
Темной тенью и цвет у предметов ночь отнимает.
Там, где начало пути, в преддверье сумрачном Орка
Скорбь ютится и с ней грызущие сердце Заботы,
Бледные здесь Болезни живут и унылая Старость,
Страх, Нищета, и Позор, и Голод, злобный советчик,
Муки и тягостный Труд - ужасные видом обличья;
Смерть и брат ее Сон на другом обитают пороге,
Злобная Радость, Война, приносящая гибель, и здесь же
Дев Эвменид железный чертог и безумная Распря,-
Волосы-змеи у ней под кровавой вьются повязкой.
Вяз посредине стоит огромный и темный, раскинув
Старые ветви свои; сновидений лживое племя
Там находит приют, под каждым листком притаившись.
В том же преддверье толпой теснятся тени чудовищ:
Сциллы двувидные тут и кентавров стада обитают,
Тут Бриарей сторукий живет, и дракон из Лернейской
Топи шипит, и Химера огнем врагов устрашает,
Гарпии стаей вокруг великанов трехтелых летают...


В монографии “Этруски” А.Е. Наговицын отмечает: “В Древнем Риме бога Дита связывали с богом Диспатером, который в глубокой древности считался отцом света. Имя Диспатер было одним из эпитетов бога Юпитера. Важно то, что и сам Юпитер и его греческий аналог – царь богов Зевс связываются с древнейшим индоевропейским богом Дейосом, который был богом дневного света и прародителем мира и людей, поэтому Дит, Диспатер, то есть “Отец Дис” и Юпитер, – это один и тот же бог или боги с очень сходными культами и функциями, в силу чего их можно отождествлять. В переводе слово “патер” – отец, поэтому Юпитер – это “Отец-Ю”. Царь Тархон своего бога называл “Отец Дит”, а римляне приравненного к нему бога называли Диспатер – “Отец Дис”.



Изображение Сераписа-Диспатера из средневекового манускрипта


В древних мифологиях достаточно часто используется мотив смены поколений богов, когда древние боги Неба свергаются в Подземный мир своими сыновьями. Примерами могут служить греческая, шумерская, ассиро-вавилонская, германская и многие другие мифологические системы. Вследствие такой закономерности развития мифологических верований древний бог Диспатер как бы разделился на две своих ипостаси: под именем Юпитер он понимался римлянами как новый верховный небесный бог, под своим древним именем стал старым богом, властителем Подземного мира.

Аид, Плутон, Дит — это темный бог, но у него нет функций разрушителя мира, потому что понятия о конце мира нет в греко-римской Традиции как такового. Кроме того, Аид явно не является ни темным трикстером, ни богом дикой природы, ни магии. Эти функции выполняют Гермес и Геката.



*

Изначально темным властителем преисподней была женщина. Согласно шумерскому мифу, царством мертвых правила ужасная Эрешкигаль, в волосах которой шевелились змеи и изо рта которой выползали личинки мух. Эта шумерская (и вавилонская) богиня отчасти напоминает греческую Медузу Горгону, со змеями вместо волос, один взгляд которой обращал человека в камень. И действительно, в архетипическом контексте они представляют одно и то же. Эрешкигаль, между тем, более известна как мучительница Инанны (или Иштар). Иштар отправилась в подземное царство в поисках своего умершего возлюбленного; но богине любви не сопутствовал успех в царстве мертвых, так как Эрешкигаль не оказала ей теплого приема: она повесила ее на крюк в самой глубокой и темной части ада.

Эрешкигаль была свергнута со своего престола Нергалем (ассоциируется с Марсом), жестоким и агрессивным богом, который штурмом ворвался в царство мертвых, уже завоевав на земле все, что мог завоевать. Однако ему пришлось пойти на непростой компромисс с Эрешкигаль - и в итоге они стали править преисподней вместе. Думается, они друг друга стоили. Это совместное управление преисподней нашло свое отражение и в греческой мифологии - когда Зевс разделил власть со своими братьями, и море отдал Посейдону, а подземное царство досталось Аиду.

В греческой мифологии Аид/Гадес/Плутон также известен историей своего брака: на престоле тьмы появляется супружеская чета. Одним из наиболее известных мифов об Аиде-Гадесе является миф, повествующий о том, как он добыл себе невесту. Это удивительно красивая история, как ни странно...

Представление о браке как сочетании девушки с невидимым предком, или покойником, отразилось в некоторых мифах и сказках. Таков миф о похищении Персефоны (Прозерпина в Риме) царем загробного мира Аидом. У земледельческих народов свадьбы совершались обычно осенью, когда богиня растительности исчезала с лица земли. Она мыслилась похищенной царем смерти, унесенной в его страну.




Гадес захотел взять себе в жены Персефону и, с согласия ее отца, Зевса, похитил юную деву.

Как-то раз, собирая цветы в поле вместе со своими подругами, она отбилась от спутниц, привлеченная прекрасным нарциссом о тысяче лепестков, который был создан специально, чтобы зачаровать ее. Когда Персефона протянула руку, чтобы сорвать цветок, земля разверзлась и из темного провала на колеснице, запряженной могучими, черными, как ночь, конями, выехал Гадес. Он схватил перепуганную деву и потащил за собой. Персефона громко звала на помощь отца, но Зевс, с самого начала знавший о предстоящем похищении, не ответил на ее зов.
Кони подземного бога помчались обратно в провал, увлекая Гадеса и Персефону в глубины подземного царства. Затем земля снова сомкнулась, словно ничего и не произошло.

Персефона томилась в подземном мире, а наверху горевала об исчезновении дочери разгневанная и опечаленная Деметра – ее мать. Безутешная Деметра, богиня плодородия, удалилась в свой храм и не выходила оттуда. Лишенные заботы Деметры, на земле перестали расти злаки и появляться на свет дети, – не рождалась вообще никакая новая жизнь. Земле и ее обитателям угрожала голодная смерть. Люди перестали подносить богам подаяния...Лишь тогда Зевс обратил внимание на страдания Деметры и направил Гермеса в подземный мир, чтобы он вернул Персефону.

Гермес спустился вниз, где обнаружил безутешную Персефону, так и не смирившуюся со своей судьбой. Она сидела на низком ложе рядом с Гадесом. Узнав, что Гермес пришел за ней, Персефона преисполнилась величайшей радости. Но, прежде чем она вошла в колесницу Гермеса, чтобы вернуться в верхний мир, Гадес дал ей съесть несколько семян граната.

Персефона утешила мать, и на землю пришла весна, неся новую жизнь. Снова зазеленели поля. Если бы Персефона ничего не ела в подземном мире, она могла бы остаться с матерью, как ни в чем не бывало. Но поскольку богиня съела данные ей Гадесом зерна граната, она теперь должна была проводить часть года – зимние месяцы – в подземном мире с его владыкой. Каждую зиму Деметра вновь предается печали об ушедшей под землю дочери, и всякое плодородие прекращается. Так Персефона стала царицей подземного мира и так появились времена года - зима (подземный мир) и лето (наземный мир).



Гадес и Персефона; краснофигурный кратер, IV в. до н.э.


О зернах граната.....Во многих древних преданиях и сказках говорится, что попавший на сказочный праздник и отведавший угощения с волшебного стола вынужден был остаться в сказочном мире - и, возможно, возвратиться в свой мир через несколько сотен лет, чтобы обнаружить, что все, кого он знал, уже умерли.

История о том, как Персефона отведала плодов граната, напоминает историю Евы, которая надкусила плод с Древа Познания. Это деяние наделило юную богиню мудростью и зрелостью, которыми она не обладала раньше. Познавать наш яркий, залитый солнцем, но, по большому счету, совершенно обыкновенный мир - это одно, а исследовать темные бездны души внутреннего царства мертвых - это совсем другое. На самом деле, роль Персефоны в греческой религии того времени была очень значительна, так как она была одним из главных божеств культа Орфея, греческого религиозно-мистического учения, сосредоточенного на исследовании пресловутых царств мертвых (подобно шаману Орфею) и достижении счастья в этой и последующей жизнях. Для орфиков Персефона была Царицей теней, мудрой женщиной, которая знает все о рождении и смерти и несет в себе мудрость всех трех миров. Она обладает редкими душевными качествами.


Гадес и Персефона; краснофигурный килик, VI в. до.н.э



Из книги «Исторические корни волшебной сказки», Владимир Пропп.


Смерть-похититель.

Анализ змея-пожирателя и анализ его облика равно приводят к одному результату: генетически змей связан с представлениями о смерти, причем здесь можно усмотреть две сменяющие друг друга линии: одна — более древняя, связанная еще с обрядом, другая — более поздняя, чисто мыслительная.
Эта связь с представлениями о смерти и соответствующими обрядами объяснит нам еще одну сторону змея, а именно змея-похитителя.
Здесь можно бы заняться историей представлений о смерти. Однако ранние формы этого представления в образе змея не отражены. Змей отражает более позднюю форму представлений о смерти, а именно — смерть как похищение. Смерть наступает потому, что кто-то похитил душу или одну из душ умершего. Соответственно представляют себе лечение и восстановление умершего: его душу надо похитить обратно и восстановить на место. Есть сказки, которые целиком строятся на похищении и контрпохищении.

Но кто же является похитителем? Мы сейчас увидим, что похитителем очень часто является умерший же, что умершие тянут за собой живых. Процесс образования представления, что душу похитил умерший — обычно в образе животного, — неотделим от другого процесса, от процесса объективизации души. Приведем пример. Дакоты предполагают существование четырех душ. Есть душа тела, которая умирает вместе с ним. Далее есть дух, который всегда остается при теле или пребывает в его близости. Далее есть душа, ответственная за поступки тела и отправляющаяся по одним, — на юг, по другим — на запад. И, наконец, четвертая всегда остается в пучке волос мертвеца, который родственники сохраняют, пока не представится случай бросить его в страну врага, где эта душа начинает бродить в качестве привидения, насылающего смерть и болезнь.

В этом случае интересно, что душа или одна из душ, вышедшая из мертвеца, сама становится причиной смерти других. Другими словами, одна из душ объективируется, становится самостоятельным страшным существом, теряет связь со своим хозяином, и она-то и вызывает смерть.
Под объективизацией понимается вера, что душа мыслится как самостоятельное существо, могущее жить вне человека. Для этого даже не всегда нужно умереть. И живой человек может иметь душу или одну из душ вне себя. Это так называемая внешняя душа, bush soul. Обладателем такой души является Кощей.

Так, у банту человек имеет четыре души, из которых одна внешняя, в образе животного, самым интимным образом связанного с его телом. Это — то леопард, то черепаха, то рыба или какое-нибудь другое животное.
Когда нам сообщают, что животные похищают души живых, то всегда может быть поставлен вопрос, не развилось ли это животное из зооморфного мертвеца. Так, у индейцев племени тлингит выдре приписывается особая, сверхъестественная сила, между прочим — страсть уносить украдкой людей и, лишая их сознания, превращать в людей-выдр. На этом вообще основан страх перед мертвецами, даже когда они уже давно потеряли свой животный облик. Так, на островах Содружества полагают, что "души умерших обладают силой красть души живых". У Фрэзера можно найти чрезвычайно много примеров этому. Так, племя тарахумаре (Мексика) считает, что смерть, наступившая несмотря на все попытки шамана спасти жизнь больного, наступила оттого, что "те, кто умерли раньше, позвали или утащили его" . Мертвые тянут за собой живых. Папуасы бывшей Британской Новой Гвинеи уверены, что "духи умерших уносят души живых". Создаются особые божества, функция которых — красть души. Эльдсон Бест, один из исследователей маори, говорит: "Ящерица представляет смерть. Это объясняет великий страх, который народ маори питает перед ящерицами, и почему увидеть ящерицу — очень плохое предзнаменование. Она вестница Виро (злого божества) и предвестник смерти… Виро посылает ящериц за человеком". И далее: "Теперь ты видишь, почему Виро величается вором, почему он покровитель воров, ведь он извечно шныряет по этому миру, чтобы похищать жизнь людей".

Приведенные факты иллюстрируют положение, что имелось воззрение, что смерть наступает от того, что душу похитил умерший в образе животного. Одним из таких животных является и змей.

Тураев, например, в истории древнего Востока говорит: "Существовало также представление об особом духе смерти ekimmu, который блуждал повсюду, насылая болезни. Сохранилось изображение этих вавилонских дьяволов — это большей частью крылатые, звероподобные фигуры" . Сходные явления имеются в Египте, 27-я глава "Книги мертвых" обращена с молитвой к богам, которые уносят сердца. Но в Египте пожиратель (не похититель) мертвецов имеет несколько иной вид: он находится у огненного озера, и умерший его поражает, о чем речь будет ниже. Здесь интересно будет привести житие коптского святого Пизенция, относящееся к VII веку. Пизенций описывает муки, которые переживает мумия. Мумия для него — человек, ведший грешное и нечестивое существование. Речь ведется от лица мумии: "И случилось, что когда я был ввергнут в тьму кромешную, я увидел огромное озеро более чем в 200 локтей, и оно было наполнено гадами (reptiles); каждый гад имел семь голов, и тело их было подобно скорпионам. В этом месте также обитал Великий Червь, один вид которого ужасал глядевшего на него. В пасти его были зубы, подобные железным кольям. И один (из этих гадов) схватил меня и сбросил меня этому червю, который никогда не переставал есть; и сейчас же все другие гады собрались вокруг него, и когда он наполнил свою пасть моей плотью, все эти гады, собранные вокруг него, тоже наполнили свои пасти". И там же: "Когда мои глаза были раскрыты, я видел смерть, витающей в воздухе в многообразных видах, и в это мгновенье ангелы, не знающие милосердия, подошли и выхватили мою несчастную душу из тела и, связав ее в образе черного коня, они понесли меня прочь к Аменти". Эти материалы содержат очень много сказочных аксессуаров. Здесь и огненное озеро, и многоголовость змея, и унесение человека в воздух, и даже конь, и, конечно, эти материалы приближают нас к пониманию того, откуда идет сказка. Аналогия здесь довольно полная. Достаточно вычеркнуть из этих материалов момент смерти, чтобы получилась чистая фантастика, лишенная религиозной основы. Такую «фантастику» мы видим в сказке.

Эти случаи содержат момент смерти в очень ясной форме. Забыто здесь только, что сам похититель создался из животных, представляющих душу. В более ранних случаях (которые очень редки) это еще ясно. Так, эскимосский торнарсук, похищающий души шаманов, может быть рассмотрен как предступень к змею. Он имеет вид моржа с присосами. Нансен, анализируя слово «торнарсук», приходит к заключению, что оно означает "отвратительная душа". Связь с душой имеют и эринии. Эта связь ясна исследователю, но не всегда ясна народам, верующим в подобные существа.

Но для более точного понимания все же не хватает еще одного элемента. Все наше внимание пока было обращено на фигуру похитителя. Фигура похищенного, т. е. в сказке — царевны или вообще женщины, красавицы, осталась вне поля зрения. Женщина как объект похищения в приведенных материалах еще не встречалась. К изучению этого элемента теперь и надо обратиться.


Внесение эротического момента.

Умершим, существовавшим в силу объективизации души как самостоятельные существа, приписывались два сильнейших инстинкта: голод и половой голод. На первых порах на первом месте стоит голод. Смерть-пожирательница древнее других видов смерти. С этой точки зрения египетские пожиратели умерших должны быть признаны весьма архаичными. Здесь, как и в Вавилоне, еще совершенно отсутствует эротический момент, который так пышно разрастается, например, в Греции.

По мере того как идет вперед общественное развитие, на первый план выдвигается удовлетворение полового чувства. Эти два вида голода иногда ассимилируются, как в русской сказке: "Схватил змей царевну и потащил ее к себе в берлогу, а есть ее не стал; красавица была, так за жену себе взял". В первобытном обществе нет места для проявления индивидуальной эротики. Такая эротика появляется сравнительно поздно и вносится в уже имеющиеся и создавшиеся ранее религиозные представления, в частности в представление о смерти-похищении. Божество избирает себе возлюбленную или возлюбленного среди смертных. Смерть происходит оттого, что дух-похититель возлюбил живого и унес его в царство мертвых для брака. Там, где еще не развилась индивидуальная любовь, там стремление похитителя есть просто стремление к противоположному полу, а позднее — к определенной, избранной индивидуальности этого пола. Так, Паркинсон сообщает следующее с острова Новая Ирландия: духи умерших, т. е. тех, которые похоронены в земле, называются tangou или kenit. Днем они невидимы, ночью они показываются живущим в форме огненных искр или огоньков. Духи умерших мужчин преследуют женщин, духи умерших женщин подкрадываются к мужчинам. Все живущие быстро пускаются в бегство при приближении духов, так как они приносят болезнь, муки и смерть . И там же: духи нерожденных детей или женщин, умерших в родах, известны как gesges. Они ходят и днем в образе мужчин или женщин, украшают себя особыми, сильно пахучими травами и поэтому их можно узнать издали. Они пытаются заманить живых мужчин и женщин и соблазнить их на половое общение. Они преследуют особенно тех, которые имели общение с членами того же тотема. Эти gesges живут в ущельях и камнях.

Эротическая окраска представлений о смерти все усиливается. Штернберг назвал это явление «избранничеством». "Божество или иное существо избирает себе возлюбленную и уносит ее в царство смерти". Штернберг пишет: "идея эта настолько укрепилась в уме первобытного человека, что даже целый ряд трагических фактов жизни индивида приписывается избранничеству. Так, смерть от молнии, случайная гибель в огне, на воде, смерть, причиненная хищным зверем — тигром, медведем, крокодилом и т. д., приписывается тому, что тот или другой дух, возлюбив того или другого человека, убивает его, чтобы овладеть им в мире духово.

Что это явление позднее, видно потому, что оно особенно распространено в античной Греции, тогда как на более ранних ступенях развития оно носит еще очень общий, недифференцированный характер. Греки знали любовное похищение как один из видов смерти. Известно изречение Артемидора: "Если больному снится брачное соединение с богом или с богиней, то это означает смерть" . Таблички, найденные в гробницах, изображают женщину, похищаемую прекрасным крылатым юношей из круга причитающих родственников . "Смерть в древней вере воспринималась как брак с божеством смерти, умерший праздновал свадьбу с ним" . Это сказывается и в свадебной обрядности. "Свадьба — типичное изображение на саркофагах; брачные боги — боги смерти; похоронная процессия и свадебная процессия одинаковы; невесту приводят ночью при факелах, брачная постель уподоблена смертному ложу, и шествие вокруг алтаря аналогично погребальным обрядам" . Нет необходимости приводить все те материалы, которые привели исследователей античности к этим заключениям.


Рубенс, Похищение Персефоны Гадесом, 1636-1638


Рембрандт, Похищение Прозерпины, ок. 1692



Похищение в мифах.

Что касается мифов, то здесь можно привести целый ряд сказаний различных первобытных народов о том, как то или иное животное похитило себе человека. С развитием религии животное заменяется богом, но боги эти все же сохраняют зооморфность: на колеснице Плутон, бог преисподней, уносит Персефону, дочь Деметры. Пелопс уносит Ипподамию на чудесной колеснице через море. Колесница, летающая по воздуху, есть субститут некогда имевшегося здесь животного. Список богов, похищающих в греческой мифологии любовниц из людского рода, весьма внушителен. Мальтен, специально изучавший похищение Персефоны, приходит к заключению, что этот мотив вырос из представления о похищении людей смертью. Эротический момент присоединился позже.

Сказка архаичнее этих мифов: в них похититель еще не имеет человеческого облика, он сохраняет природу животного-пжирателя, которая здесь почти утрачена. Зато миф о Борее, похитившем Орифию в то время как она играет с подругой, нимфой Фармакеей, на берегу Илисса, и уносящем ее во Фракию на скалу Сарпедона, имеет очень близкую параллель в сказках, где девушка, гуляющая в саду, уносится вихрем.
Наряду с этим в Греции имелись представления и о смерти-похитительнице, но уже лишенной образности. Так, в «Алкесте» Еврипида героиню уносит Танатос, безличное, бледное божество, самое имя которого означает смерть. Или, как говорит Дитерих, самому Гадесу приписывается страсть пожирать людей . Специально только за мужчинами гоняются Гарпии.

Если, таким образом, генетически мотив похищенной красавицы становится ясным, то это еще не означает, что здесь уже ясно все окончательно. Можно возразить, что царевна, похищенная «смертью» в лице дракона и т. д., все же никогда не умирает. Судьба ее двоякая. В более ранних материалах она отбита у змея женихом. Таким образом она имеет как бы два брака: один насильственный со зверем — брачная жизнь ее со зверем прослеживается в сказках типа "Амур и Психея", другой — с человеком, царевичем. Но есть и случаи, когда двух женихов нет. Змей не сменяется женихом, а превращается в прекрасного царевича. Это мы имеем в "Амуре и Психее". Позднее, похищенная богом, она остается женой бога. Не случайно, что наряду со змеем в сказке фигурирует Кощей, птицы, медведи и т. д.





Почти незримая нить, связывающая Гадеса и Диониса, бога экстаза, прослежена известным исследователем мифов Вальтером Ф. Отто в книге "Дионис – мифы и культ". Он цитирует строчку из Гераклита "Гадес и Дионис суть одно" и отмечает, что, когда Дионис отправился в подземный мир на поиски своей матери Семелы, он передал Гадесу мирт. Таким образом, мирт ассоциируется как с Дионисом, так и с царством мертвых. Карл Керени в книге "Элевсинские мистерии – архетипический образ матери и дочери" обращает наше внимание на то, что Дионис и Гадес нередко выступают в паре, что снова позволяет предположить взаимозаменяемость или связь между этими двумя божествами.

Изначально Дионис был богом растительности и плодородия. Поэтому культ этого бога связан с временами года, и, подобно Персефоне, Дионис должен часть года жить в подземном царстве. Поэтому его связь с Гадесом вполне естественна. Дионис претерпевает страдания, расчленение и возрождение, а также периоды безумия. В эти периоды он спускается в подземный мир – царство Аида.


Мир теней.

В юнгианской психологии определение "тени" имеет две составляющие. Тень включает в себя те аспекты нашей личности, которые мы либо не приемлем сами, либо считаем, что "окружающие подумают о нас плохо", если узнают об этих аспектах. Поэтому мы тщательно скрываем эти мысли, действия, мнения и чувства, – причем не только от других людей, но нередко и от себя. Во фрейдистском учении этой составляющей тени соответствует концепция ид, а в греческой мифологии – темный Тартар (та часть Гадеса, где томятся поверженные титаны и другие обидчики олимпийских богов).
Однако юнгианская идея о тени включает в себя также "позитивный" теневой материал: позитивный потенциал, находящийся где-то на границе сознания, – он пока еще не вышел на свет и пребывает как бы в тени. Этот материал соответствует подземным богатствам, которые ассоциируются с Гадесом.

Медиумы, считающие, что они могут вступать в общение с душами умерших, работники учреждений для безнадежных пациентов и люди, практикующие ритуалы, призванные помочь душе перейти в иной мир, – все они выполняют функции вестника богов Гермеса, который перемещается между разными уровнями бытия и провожает души в Гадес.


Индивидуальное и коллективное бессознательное.

Подземный мир также символизирует индивидуальное и коллективное бессознательное. Все, что человек забыл, содержится в его индивидуальном бессознательном: некоторые воспоминания могут быть возвращены в сознание незначительным усилием; другие, болезненные воспоминания, подверглись активному сокрытию или вытеснению. Однако все эти воспоминания "существуют" в царстве бессознательного, несмотря на то что мы не можем к ним обратиться.

Коллективное бессознательное представляет собой мир архетипов, или универсальных моделей человека, которые могут быть констеллированы, инициированы или пробуждены, если им дадут энергию определенные обстоятельства. Эти модели существуют в коллективном бессознательном на протяжении длительного времени, – они много раз воплощались в жизни людей, ныне давно умерших. В некотором смысле, снова и снова возрождающиеся архетипы представляют собой "тени" из подземного мира.





По теме :